Мы собрались для того. чтобы коротко подвести итог сделанному, чтобы посмотреть друг другу в глаза и про себя спросить: позади год войны, что я сделал для Родины? Мне думается, каждый из вас может ответить — за этот год я сделал немало. Не всё получалось, что-то пробуксовывало, что-то, как вода, пролилось меж пальцев. И всё же мы можем сегодня сказать с гордостью: молодое племя Карелии воюет хорошо. За время войны половина нашей республиканской комсомольской организации, около 14 тысяч человек, ушли в ряды Красной Армии. Три тысячи комсомолок прошли подготовку медсестёр, и теперь они сандружинницы на фронте. Наши ребята собрали почти 9 тысяч тонн металлолома, внесли в фонд обороны один миллион рублей. Все комсомольцы Карелии выполняют производственные нормы, каждый отчисляет деньги в помощь семьям фронтовиков. Невзирая на то, что многие ушли в армию, ряды комсомола не опустели, они пополняются подрастающими юношами и девушками. Это преданные нашему великому делу ребята, но неопытные. Быть повседневно с ними, жить их интересами, поднимать молодёжь на новые большие дела — вот задача центрального комитета комсомола Карелии.
Я сегодня хочу от души поблагодарить моих верных друзей и помощников: Ивана Петрова, Фёдора Кузнецова, Федю Тимоскайнена, Петра Ихалайнена, Риту Руоколайнен, Нину Лебедеву. Поблагодарить вот за что. Они очень много сделали для того, чтобы поднять комсомольцев республики на большой патриотический почин — еженедельную двухчасовую отработку в помощь фронту. Два часа сверх своей основной работы! Не стояли в стороне и все вы. Сколько раз вы бывали в своих районах, в своих подопечных организациях! Хорошо, что вы не стали там наблюдателями или грозными уполномоченными, а вместе со всеми взялись за проведение комсомольских вторников, на которых сделано 40 тысяч колец для лыжных палок, 4 тысячи минных ящиков, выстирано и отремонтировано 10 тысяч килограммов белья, собрано 3 тысячи килограммов стекла для окон, заготовлено 50 тонн грибов, 40 тонн ягод. Цифры — добрая штука, зеркало любого дела, и поэтому я привожу их сегодня.
Каким будет для нас новый год войны, думаете вы и отвечаете — победным, боевым, наступательным! Что требуется от нашего коллектива? Ещё большей спаянности, дружеской состязательности, комсомольской взаимовыручки, комиссарского отношения к людям.
Новый год войны, конечно же, будет кровавым и нелёгким для нашей Родины, но он станет переломным. Давайте же подадим друг другу руки и крепко их пожмём, а потом тепло нашего дружеского рукопожатия, скреплённого надеждой, каждый донесёт до своего коллектива. И сделаем мы это сегодня, сейчас. Непременно подойдём к каждому комсомольцу на заводе, на сплаве, на совхозном поле, в партизанском отряде, находящемся на отдыхе, и скажем: «Товарищ, верь! Победа близка, поднатужься немного, ещё самую малость, подними планку своего трудового порыва ещё на одну зарубочку, и хрястнет хребет у фашистской гадины!» По коням, ребята!
Стали расходиться. В коридоре Бультякову догнал Николай Королёв — спортивного вида парень, бойкий на язык, заведующий сектором учёта кадров.
— Расхваливал тут один дяденька тебя, — улыбнулся Николай. — Машура отлично знает финский язык, Машура лучше всех замаскировалась на Лысой поляне, Машуру нашу с парашютом понесло на лесок, но она, молодчина, нисколько не сдрейфила…
Маша зарделась, замахала руками.
— Хватит, Коля, хватит, а то перехвалить человека — что борщ пересолить. Вид тот же, да вкус никчемный.
На крыльце стояла Даша Дудкова и та девушка в гимнастёрке со значком.
— Ну, что, касатики, — сказала весело Даша. — «В далёкий край товарищ улетает»?
Но все почему-то промолчали. Потом голубоглазая, чувствуя неловкость молчания, добавила вполне серьёзно:
— Настроение чемоданное. Будем бить врага на его территории. Лозунг 41-го года остаётся в силе!
Маша опять с интересом посмотрела на эту девушку. Ей понравилось, как на ней была подогнана гимнастёрка, как чётко перечёркивала её портупея, как остро торчали складки юбки, видимо, отглаженные сегодня утром. Притягивали и уже не отпускали от себя глаза — большие, удлинённые, вытянутые к вискам, они придавали лицу необъяснимую прелесть, таинственность. Цвет их менялся — только что в комнате они казались пронзительно голубыми, здесь, на солнышке, светло-синими, даже чуть-чуть зеленоватыми.
— До чего ж не люблю, когда меня вот так разглядывают, — буркнула она и, дёрнув плечом, шагнула вниз.
— Э, стрекоза, охладись, — остановил её Королёв. — Вы, небось, ещё не знакомы, а уже расфыркались.
— Она меня второй раз так изучает. Я тебе чем приглянулась, милая?
— Глаза у тебя необычные, — сказала спокойно Бультякова.
— Вот ещё!
— Как у марсианки. Помнишь Аэлиту?
Все засмеялись, а Бультякова засмущалась, но её выручил Королёв.
— В самый раз вам познакомиться, девушки.
— Мария Бультякова, — протянула первой руку Маша.
— Мария Мелентьева, — улыбнулась голубоглазая. — Только никому, тёзка, больше не говори, что я Аэлита, а то засмеют и тебя, и меня.
