Андропов две недели косо поглядывал на Машу и не разговаривал, а однажды кивком позвал в свой кабинетик.
— Жаловаться, значит, пошла, Мария Васильевна?
— Вы в телеграмме писали — для боевой работы.
— Ну, коли так, будем готовить тебя к подпольной комсомольской деятельности. Согласна?
— Этого я и добивалась, Юрий Владимирович! — радостно воскликнула Маша.
К Бультяковой прикрепили сотрудника спецшколы, который учил её конспирации, выезжал с ней в поле, помогал ориентироваться по компасу, читать карту, занимался маскировкой, обучал приёмам рукопашной схватки, стрельбе из пулемёта, винтовки, финского автомата, револьвера.
Секретарь ЦК комсомола по пропаганде Пётр Ихалайнен усиленно занимался с Марией финским языком.
Днём, когда не было занятий, Мария помогала инструкторам, частенько вечерами с ней беседовал Андропов. К любой теме он подходил осторожно, говорил толково, понятно, докапываясь до самой глуби — так умелый механик разбирает сложную машину. Обычно в конце разговора Андропов осторожно сворачивал на своё.
— Ты не боишься, не передумала? Ты понимаешь, что тебя может ожидать?
— Не боюсь.
— Могут схватить, издеваться, ты такая тоненькая, хрупкая.
— Не попадусь. Не мыслите об этом.
— Придумала себе биографию?
— Уже неделю маракую, и всё какая-то ерунда лезет в голову; подсобите, Юрий Владимирович.
— Ну, хорошо, давай продолжим то, что в прошлый раз накрутили. Начинай, Маша.
— Я, Мария Рягоева, до войны жила в Петрозаводске, потом в Реболах. Воспитывала меня старшая сестра, родные мои ссыльные, строили Беломорканал. Когда началась война, я помогала угонять скот, а затем меня взяли на оборонные работы. Там было тяжело, голодно, на меня всё время кричали командиры, и я решила сбежать.
— Лучше не командиры, а комиссары. Они, по их понятиям, кровожаднее волка. Дальше.
— Дальше рассказываю, как бежала, как прошла линию фронта и вот теперь ищу сестру.
— Слушай, Машенька, что я ещё надумал. Надо тебе там у них попасть в больницу. Да, да, в любую сельскую районную больничку. Поешь ягод, зелени какой. Живот заболел, и ты являешься к врачу. Говори ему: вот здесь, справа, всё время тупая ноющая боль, тошнит, бывает озноб. Наталкивай их на аппендицит. Операции не бойся, она простая, быстрая. Разрежут, увидят, что ничего нет, и снова зашьют, зато у тебя будет драгоценнейшая справка, подлинный документ, ты уже почти своя, почти легальная, теперь тебя не просто укусить.
Но проиграем другую пластинку, ударимся в другую крайность. Тебя всё же как подозрительную бросают в концлагерь. Что делаешь?
— Не грущу, не теряю надежды и не высовываюсь, — подумав, сказала Маша
— Годится. Именно, не высовываться. Никакой агитации, никаких скоропалительных действий к сколачиванию подполья. Задача одна — присматривайся, наблюдай, анализируй. Иногда неназойливо, как бы между делом, рассказывай о своей жизни, разумеется, по легенде, говори, что не знаешь, за что тебя взяли в лагерь, что ты ничего не имеешь против финнов.
…День 22 июня 1942 года Маша Бультякова запомнила хорошо. Ранним утром все в ЦК комсомола были уже на местах. Андропов поздоровался с каждым за руку, к себе не пошёл, а остался в комнате инструкторов. Невольно стали вспоминать, как для каждого началась война, где кого она застала, что думалось в те первые минуты. В комнате инструкторов было уже тесно, а люди всё подходили. Бультякова многих видела впервые. Рядом с Ниной Лебедевой присела крепенькая девушка с короткой мальчишеской стрижкой, на гимнастёрке у неё поблескивал начищенный значок «Ворошиловский стрелок». Были и другие в военном, но без петлиц, надел гимнастерку по такому поводу и Андропов.
— Не будем устраивать митинг, — сказал Андропов, быстро коснувшись пуговичек воротника и встав у окна, — но сегодня такой день, когда мы, посоветовавшись на нашем бюро, решили собрать вас всех вместе. Я не оговорился — здесь все наши, штатные и внештатные инструкторы, товарищи, занятые специальной работой.
