Если завтра пойдет дождь, я попытаюсь воспроизвести тот день, когда где-то в глухомани мы поднимались на паром, чтобы переправиться через озеро. Серые волны дождя перекатывались по водной глади. Безлюдная пристань. Бурые камыши, одинокий продавец в киоске с сувенирами и выцветшая реклама доисторического мороженого. С трудом верилось, что здесь вообще бывает тепло. Потрепанные комбинезоны паромщиков постепенно пропитывались дождем. Они в тысячный раз отдавали швартовы, поднимали борт, запускали тарахтящий дизель — деваться отсюда некуда, вытекающие из озера ручейки выдержат разве что детскую лодочку из коры или игрушечный плот. Дабы развеять меланхолию речного судоходства, я принялся фантазировать: вот заканчивается долгий трансатлантический рейс, и мы подплываем к берегам, известным лишь по туманным рассказам. Где-то тут, вероятно, проходит граница реальности. Дальше все выглядит как будто знакомым и правдоподобным, но лишь коренные жители в состоянии поверить, что все это существует на самом деле, что это не отражение, тень, фата-моргана или пародия на реальную землю. Капли падали на палубу, на лицах команды скука боролась с равнодушием, а я фантазировал: вот мы входим в пролив, где пространство утрачивает непрерывность и прежний смысл, подобно тому, как материя меняет степень плотности. Короче говоря, я стоял, опершись о перила, курил и пытался почувствовать себя пришельцем, забредшим в неспокойную страну без гида, без предубежденности, но и не запасшись поверхностными знаниями. Несмотря на конец апреля, воздух, пейзаж и вообще весь этот день переполняла осень. Сырость стелилась серой дымкой. С парома были видны заколоченные дома. Мы вышли на берег, перед глазами еще стояло бурое зеркало воды, а вокруг простиралась страна, естественное состояние которой — сонное или летаргическое ожидание. Окрестности казались богом забытыми. Они преобразятся через месяц, возможно, даже через неделю, в ближайшие выходные, как только выглянет солнце, ведь это, в конце концов, курортное место, которое сейчас замерло в ожидании — в полусне, замедлив дыхание, экономя силы, едва живое. Тянулось, чтобы кое-как дотянуть — только приезжие придадут ему смысл, который заключается в кратком всплеске, безудержном растрачивании сил, карнавальной расточительности, а после все вновь замрет, и жизнь вернется к прежним испытанным формам, ведущим к более-менее безболезненному угасанию. Покинув озеро, мы обнаружили другое, поменьше, славившееся тем, что оно не замерзает даже в самую суровую зиму, а воняет так, словно питают его подземные воды самой преисподней. Дождь лил не переставая. Деревянные павильоны и деревянные настилы, окружавшие мутную вязкую бездну, подгнивали в тепле и влаге. В воде плавали белые старческие тела в детских спасательных кругах. На них можно было любоваться сверху, прогуливаясь по настилам. В основном немецкие или австрийские пенсионеры, но слышалась также и словацкая, и венгерская речь. В будочках на сваях парило. Тела теснились в купальнях, а от белизны кожи слепило глаза, как от яркого света. Скучившиеся голые люди всегда выглядят неживыми. Даже если двигаются. Было в этой картине что-то мрачное. Вонь болота, гнили и серы смешивалась с запахом распаренных тел. Я ушел через несколько минут. Теперь кажется, будто все это мне привиделось или я об этом где-то прочитал. Совершенно очевидно, что ничего нельзя уберечь, что Убля, Хевиз, Лендава, Бабадаг, Лесковик и как их там не оставляют следов, достаточно отчетливых, чтобы поверить, что количество рано или поздно перейдет в качество, одно зацепится за другое и, подобно волшебному механизму, начнет производить нечто осмысленное.
Два дня назад я опять посетил Гёнц. Лилово-розовое кафе, похоже, было давно закрыто. На дверях висел замок, а сквозь пыльные окна я разглядел черные, пустые, бесполезные противни. Такое ощущение, что с каждым моим сюда приездом все вокруг становится меньше и меньше. Однажды я вообще не обнаружу Гёнца. Городок исчезнет с карты, и только я буду знать, как он выглядел, и только я сохраню в памяти мужчину в клетчатой шляпе, с удочкой, дожидавшегося желтого автобуса, чтобы перебраться через зеленые холмы Земплина. Это касается и любого другого места. Все они изнашиваются от человеческого присутствия. Словно память уносит их очертания, оставляя блекнущие цвета и тлеющие по краям контуры. Я пил кофе, глядел на улицу и чувствовал, как отовсюду — из воздуха, стен, с брусчатки, из бездны минувшего, из будущего — сочится серое небытие. Мимо столика прошел мужчина в зеленой рубашке. Я видел его со спины. Ткань расползалась от старости, и чья-то заботливая рука пыталась с помощью белой нитки спасти протершиеся места.
