Он поднимается на эскалаторе в этот зал, устраивается на подиуме, раскрывает записную книжку и напрягается на пару секунд, вспоминая, про что хотел записать. Да, про законы рамки…
«Допустим, перед тобой нечто обычное, рутинное — дом, деревья, столб, бетонная урна. Или, например, люди на автобусной остановке. Но ты уже заранее знаешь, что все это необычное. Не московское, скажем, или калужское, а — польское. Польская улица. На автобусной остановке — поляки. И ты, естественно, ищешь необычное. Новое. И видишь его сразу. И его оказывается неожиданно много… На самом деле это просто. Потому как обычного не бывает в принципе. Не бывает повторов. Никогда в жизни ты не видел и не увидишь двух одинаковых облаков. Двух одинаковых лиц. Все дело в твоей включенности или невключенности. Не в том, на что ты смотришь, а в том, чем смотришь. И без разницы, где ты — дома или за границей. Ну и как в этой ситуации разделять, что — от собственно Польши, а что — от, так сказать, общего, сенсорного возбуждения?
Но ведь это — не морок. Я действительно чувствую, что есть вокруг меня что-то как бы неведомое мне и при этом странно знакомое, родное почти и потому очень важное для меня, но что? Я как будто чувствую его, вижу, оно перед глазами. Только вот сформулировать не получается».
Очень хорошо, что перед Краковом было три дня в Варшаве.
Краков в первые часы был летящей картинкой за окном такси, собранием зыбких, дикой выразительности кадров на широком экране, которым было лобовое стекло такси, — красный кирпич средневековых стен, резкие тени от деревьев, фрагмент костела, мост через Вислу, замок на холме, обшарпанные питерские стены в глухих городских улочках XIX века, — и он смотрел на них как на мелькающие листы бегло перелистываемого альбома, с предчувствием того кайфа, который он будет переживать потом, медленно и сосредоточенно всматриваясь в эти листы.
