…Освободился он уже в темноте, вечером, — после визита в постпредство, после лекции и обеда с польскими славистами. Он стоял на Рыночной площади Кракова и договаривался с устроительницей его поездки Таней Хохловой из русского культурного центра о встрече. «Встречаемся вот здесь, — говорила Таня. — Ровно в девять, договорились?» Перед этим они около часа кружили по центру. «Запоминайте, — говорила Таня, — вот торговые ряды, вот на той улице — дом Чарторыжских, где выставлена «Дама с горностаем» Леонардо да Винчи, в той стороне — Вавель, который мы видели с моста, когда проезжали Вислу». Он крутил головой, не успевая донести взгляд до объекта, цепляясь за россыпи лампочек на деревьях вдоль площади, за тускло блестевший булыжник, за мужское лицо под кепкой. Странно, думал он, как будто уже видел его в Варшаве. Так? Нет, даже не лицо. Тип. Тип пожилого мужчины, горожанина, поляка из столицы, обозначающего себя… Чем обозначающего?.. Одеждой. Молодые и среднего возраста мужчины одеты иначе. То есть одеты никак. Функционально. Куртки, джинсы, свитера… Взгляд останавливают мужчины от пятидесяти и выше. Эти — в пальто, эти — в шляпах или в кепках, а не в шапочках или с открытой головой. Вот этому краковскому лет шестьдесят. Оттепель, и потому длинное тяжелое пальто расстегнуто. Над шарфом уголок галстука. Брюки полощутся над туфлями. (А что на ногах молодых? Какая разница, сапоги, ботинки, может даже кроссовки — на них «обувь». Как в московском анекдоте раннеперестроечных лет про магазины, где скоро будут спрашивать: «У вас есть еда?» — «Есть». — «Мне триста граммов»). На пожилых поляках не обувь, а туфли, не одежда, а пальто, шарф, галстук, шляпа. Старомодно? Как сказать. Скорее — стильно. Для этих немолодых поляков элегантность не синоним моложавости, как, допустим, у него дома, где до старости рядятся в курточки, джинсы, кроссовки, подсознательно ориентируясь на американский стандарт вечных мальчиков. Здесь — мужчины. Да нет, в его стране тоже ходят в длинных пальто. Но ходят в них как раз мужчины среднего возраста, обозначая так свой статус новых русских. У него, кстати, тоже есть длинное пальто: случились деньги и нужно было срочно, пока они не расползлись, купить что-то на осень-весну, и единственное, что подвернулось в тот его выход с женой на гигантский рынок «Москва» в Люблино, это вот это роскошное, длиннополое черное пальто, и немного поколебавшись — не купишь сейчас, год еще будешь ходить в выношенном пальтишке, — купил. И год уже привыкает к себе, «новорусскому», но так и не привык. Чувствует себя ряженым. А вот этому привыкать не надо, эта одежда — его: высокий, ширококостный, в длинном черном пальто и шляпе, с кожаной папкой под мышкой, останавливается у афиши, сдвигает шляпу на затылок, расстегивает пальто, не торопясь вынимает очешник, водружает на нос очки в массивной оправе и читает список певцов, и даже вот так, чуть ссутулившийся с опущенной головой, он — элегантен. «Это ведь точно поляк?» — спрашивает он у Тани. «Конечно. Разве не видите? Туристов в это время здесь и нет почти. Туристы — летом, и тогда вся эта площадь превращается в уличное кафе. А сейчас гуляют только свои. Краков этим и отличается от Варшавы. Здесь почти нет миграции, и значит, большинство людей вокруг нас — природные краковяне. Ну так что, догуляете до девяти?»
— Да.
И он остался один.
Ничего не изменилось вокруг, и изменилось все.
Он проходит через Рыночную площадь Кракова в одиночестве.
Свет прожекторов рисует фасады тяжелых старинных домов и взметнувшихся в небо башен, отсвечивает в булыжнике. Розовым, зеленоватым, голубоватым светят окна кофеен. Кроны деревьев, как горящей изморозью, покрыты сотнями горящих лампочек. Архаика и дизайн современных магазинов и кофеен не противоречат друг другу, история не пре-вращается до конца в декорацию, она остается на площади, и ты — путешественник во времени: вот из этой тяжелой громадины старинного костела выходил когда-то перешедший в католичество Григорий Отрепьев, вот по этой площади он шел в окружении панов и русских бояр. А сколько раз по ступеням костела Девы Марии поднималась Изабелла Чарторыжская, одна из самых поразительных женщин Европы XVIII века. Сколько раз проходил по этой площади бывший студент Ягеллонского университета (один из факультетов которого вон там, за костелом), а потом — краковский митрополит и архиепископ Кароль Войтыла, ставший Иоанном Павлом II…
Вокруг — польская речь. То есть он в живом городе, а не в историческом центре современного мегаполиса. Это не заповедник для туристов, это живой город.
Рассматривая фрагменты медленно плывущего вокруг него города, он различает и знакомое — что-то от кварталов в центре Владимира, что-то от Подола в Киеве, что-то — от питерских перекрестков, но подсказки эти только усиливали ощущение, что это другой город. Какой?
