Было воскресенье, светило солнышко, мы занимались личными делами. Я помылся, побрился, потом мы с Сантьяго вдоволь пофотографировали друг друга, облазили весь корабль и снялись, где только могли, отщелкали три пленки. Тур поощрял нас подходящими к случаю цитатами из корана — эта книжища как раз лежала у него на коленях, и он с наслаждением ее изучал.
К вечеру погода начала портиться. Мы пошли спать, я задремал, но слышал, как Жорж разбудил Тура на вахту, а когда Жорж стал устраивать себе постель, я проснулся совсем и лежал с открытыми глазами.
Тур справлялся с веслами с трудом, корабль шел зигзагами — я чувствовал это по тому, как периодически в хижину задувал ветер, а так бывает, когда «Ра» слишком отворачивается влево.
Захлопал парус. Я не выдержал, выбрался на палубу спросить, в чем дело.
— Ветер изменился, трудно удерживаться на курсе.
— Может, парус привести к ветру?
Для этого надо перебраться на правую сторону кормы, где бушуют волны, в темноте отвязать и вновь закрепить брас — мне совершенно не хотелось туда спускаться, и, видимо, Тур это понимал.
— Не стоит, подождем.
Я вернулся в хижину, улегся. Ветер был очень сильный. Вновь захлопал парус, раз, два, три — нет, не спалось, не лежалось. Вылез и опять предложил свои услуги.
— Хорошо, давай.
Взял страховочный линь, опутался им и ощупью полез в преисподнюю. Волны клокотали сначала у щиколотки, потом у колен, потом у пупка. Mope фосфоресцировало и пенилось. Подумал было об акулах, но некогда о них думать, парус полощет — где здесь конец правого браса? Кто изобрел эту систему?! Я чертыхался, хлебал соленую воду и проклинал свою инициативность. Все же удалось отвязать и подтянуть то, что надо, и Тур обрадовался: стало легче. Я посидел на крыше, пытаясь просохнуть, но забрызгал дождик, и вообще давно пора спать.
Однако не суждено мне было ни заснуть, ни отогреться. Парус хлопнул, как бы примериваясь, и забарабанил канонадно. Ветра в хижине не было, значит, на сей раз мы отклонились вправо к северу. Это еще хуже, так как почему-то корабль поворачивает с юга на север послушней, чем наоборот. Снова вылез на палубу и взялся теперь уже за левый брас.
После нескольких минут борьбы понял, что одному не совладать, и позвал Карло. Но и вдвоем мы не могли помочь делу. На палубе появились заспанные Кей, Норман, Сантьяго. Парус бился бешено, рей стучал о мачту. Брас обрывал руки, а прочие концы, свисавшие с паруса, хлестали так, что в любой миг можно было остаться без глаз.
— Давайте сбросим якорь! — прокричал Тур.
Вскоре якорь-парашют был за бортом. Сперва он не желал раскрываться, но, раскрывшись, потянул лихо, так, что едва успевали травить линь. Все сто метров были моментально размотаны, натянулись, и мало-помалу «Ра» лег на курс.
Теперь надо было якорь извлекать.
Мы тянули его с Карло вдвоем, выбились из сил, упустили линь, он, свистя, скользнул за борт — начинай сначала. Кликнули Сантьяго, впряглись втроем — никак. Линь, стервец, натягивается и пружинит, норовит стащить в океан, ладони горят, и мышцы рук становятся деревянными.
Через четверть часа я сдался: не могу больше, нет сил, и все тут.
Позвали Жоржа и Мадани, потом пришел Кей, потом Норман. Нам было тесно на корме, где, к тому же, бушевали волны и порывами налетали крупные брызги дождя. Выбирали якорь все семеро по очереди, тянули, фиксируя веревку, отдыхали, вновь тянули. Битва продолжалась часа полтора. Победив, мы валились с ног от усталости.
Едва все уснули, вахтенный Карло растолкал Жоржа. Он сказал, что на крючок спиннинга, заброшенного еще вчера, поймалась огромная рыба.
Жорж смертельно хотел спать, но все же поплелся с Карло на мостик. Там бился спиннинг. Жорж взял его, дернул — тяжело, но тяга какая-то странная, постоянная.
В конце концов они вытащили на палубу зацепленный крюком буй.
Тем и кончился наш Главный Аврал, Генеральный Аврал, Аврал Сорок Третьего Дня.
