Второй год в поселке сухой закон, водочка, как говорят, в лакированных сапожках ходит. А все ж напились плотники в общежитии, напились чуть не до беспамятства, и один, верзила лет сорока, задрался с мальчишкой, вовсе к ним не участным, трезвым. Мальчишка — хлюпик, только и силы в нем — упрямство. Заскочил в комнату, схватил ружье, кричит: «Не подходи!» — а у самого уж кровяка из носа. Верзила небось думал — пугает. Прет себе!
Выстрел. Смерть.
Самооборона? Но ведь не до смерти забили бы мальчишку! А он человека жизни решил.
Впрочем, верзила этот такой, что быка кулаком повалит.
Кто прав? Кто виноват?
А может, виноваты свои, поселковые? Они самогон и раньше гнали, а теперь такую промышленность, торговлю открыли, река не нужна: перваком турбины крутить можно.
В газетах, журналах спор: город, цивилизация нравственные устои в деревне шатает, или, наоборот, крестьянская, кулацкая хватка рабочему сердце сушит?
Все это — слова, лиственничный лес. Пока до таких корней докопаются, ни цивилизации, ни деревни не останется. А Сарычеву каждый раз вопросы конкретные решать, и что там ни говори, только одно ему ясно: чистое дело надо чистыми руками делать. А отмыть руки можно одной лишь строгостью. Если кому затямится вшивым ходить, так не грех и силком его в изолятор затащить. Иначе тиф здоровых покосит.
Вот и этот, Родионов, — какая-то свербящая фамилия! — задавил человека, а сам о новоселье толкует, как, стало быть, на полу сидя, водочку пили. А в зале ржут, довольные.
И даже Якушева, присяжная, улыбалась.
— Подсудимый! — вскинулся Сарычев. — Опять вы не о том толкуете! Ближе к делу!
«Что он на меня у́ркает? Как это не о том? — удивился Павел. — Именно, что о том!»
Иначе как объяснить, что не за деньгами и в праздник, и после бессонной, тяжелой ночи, продрогший так, что самому впору в яму, под паропровод лезть, он согласился ехать с Копцовым? Согласился, хоть ничего не обещал раньше: Копцов сговорился с другим шофером, а тот забусал с вечера, а больше в гараже никого не было. У него, у Копцова, весь расчет был на выходные дни. По просьбе трудящихся — четыре подряд, когда ж еще и браться за свой дом, если не сейчас.
«Как медведь у́ркает, даром, что — кожа да кости…»
Но была и секундная благодарность к судье: окриком своим он помог Павлу перевалить одно деликатное обстоятельство.
Поехал Павел без путевки. Это уж потом, после случившегося, начальник гаража, оберегая больше себя, чем подопечных, переправил путевку, выписанную загулявшему шоферу, на фамилию Родионова.
Конечно, без путевки Павлу нельзя было из гаража трогаться. Но он не мог не сделать этого, как не мог на тулумском броде оставить в одиночку Семена Огудалова.
И если по-человечески, это тоже было в его пользу. Но узнай судья о фальшивой путевке, это уж точно — видеть Павлу небо в частую клетку.
Так что лучше — сразу о том, как приехали в леспромхоз.
Большая поляна с высокими пнями. Утром выпал снег, и пни были похожи на замерзших, нахохлившихся ворон. Два штабеля бревен: початый, рассыпанный, и второй — повыше человека.
Дорогу-первинку проложил поджидавший их кран. У него, видать, была новая резина; рубцы в колеях отпечатались глубокие, четкие, лишь на донышке их талый снег перемешался с черной пудрой земли.
Автокран уже стоял наготове, напротив штабеля-развалюхи. И Павел — задним ходом: свертков с дороги не было — поставил КРАЗ между ним и бревнами. Ему махал рукою, командуя, парень в солдатской одежде, без погон, — сын Копцова, Алексей.
Кран потянулся стрелой через лесовоз, и пошла работа.
Шофер автокрана Аверкин сидел в кабине, а суетился, кажется, больше всех, покрикивал:
— Кривулю-то эту отбрось, ясное море! А то дом брюхатый будет. Лучше уж невесту такую Алехе, чем дом.
Младший Копцов похохатывал. Зеленый форменный ватник был ему коротковат, от этого Алексей казался задастым. И лицо у него было вислогубое, дурашливое.
А старик оглядывался на пустую дорогу, сомневался:
— Подряд велено. Как же?..
— Праздник, ясное море! Кто нам сейчас указ? Если только медведь — мерин бескопытный, так и он сейчас в берлоге с похмелья храпит!
Аверкин был похож на старика: оба сухонькие, без перчаток — длиннопалые, в грязно-серых заячьих — то ли кошка под зайца? — шапках. Только лицо у Копцова круглое, озабоченное, а у шофера — скулы углами, глаза маслянистей.
Алексей катал бревна, вскидывая задом, как игривая бабенка на танцплощадке, и выпрямлялся, дышал, раскрыв рот, после каждого усилия, словно надышаться не мог. Не от усталости, а так, от удивления, что ли. Павел еще подумал: «Вот рохля… А погуляет он сейчас, после армии-то!» — и почему-то пожалел его.
Рассыпанной кучи на полный воз не хватило. Надо было починать второй штабель, высившийся также обочь дороги, позади КРАЗа.
Присели передохнуть на бревно-кривулю, отброшенное в сторону.
Старик Копцов принес из кабины лесовоза брезентовую сумку, которую давеча, в гараже, поставил под ноги, и вынул из нее завернутые в бумагу розовые шанечки — пироги с тертой черемухой и поллитра «московской», И уже взялся за жестяное ушко пробки, но Павел ухватил его за руку.
