Темнеет. Желтый кружок света из железного ковша лампы падает на блеклые буквы. Четыре проложенных копиркой листа ползут из-под каретки пишущей машинки «Эрика». В чашке темной полосой оседает остывший чай. Хорошая чашка, старинная, из сервиза «Голубые мечи». Еще бабушкина.
Переплетенные в красный дерматин тонкие листы папиросной бумаги: «Архипелаг ГУЛАГ», «Мастер и Маргарита», журнал «Континент» с моей статьей, свернутая в трубочку и перевязанная черной аптечной резинкой «Хроника текущих событий» – привезли друзья из Москвы; как в любой редакции, стол завален заметками, письмами, декларациями, приготовленными для четвертого номера журнала «Меркурий». Заметки, письма, уставы организаций, которые в тот послеанглетеровский год создавались с долгожданной скоростью. На картонной папке выведено рукой: «За нашу и вашу свободу».
Я сижу за пишущей машинкой. Пробитые стершиеся черные листы копирки пачкают пальцы. Копии разбегутся по квартирам, по кабинетам институтов и контор, размножатся, расползутся, разойдутся по рукам, прилипнут к стенам на ленинградских улицах. Тысячами экземпляров разлетится статья по городу, ее будут читать, передавать из рук в руки, накалывать на прутья решетки Юсуповского садика, с нее начнется общество «Мемориал», она попадет в учебники. Но пока ее еще надо написать. Я отвожу рукой каретку, вставляю свежий лист и выстукиваю первую фразу:
«В каждом городе! Как в каждом городе горит вечный огонь Неизвестному солдату, так пусть в каждом городе стоит памятник невинно убиенным, пусть также стоит у него траурный караул и также лежат цветы, пусть наши дети также знают и помнят их имена, и пусть земля горит под ногами их убийц!
Месть – бесплодное чувство! Но, еще не умея читать, я повторяла сто раз слышанные от матери слова: Пепел Клааса стучит в мое сердце!
Пусть не будет сердца, обойденного этим страшным знанием, которое, как смертельную болезнь, носили мы в себе все эти годы…» [13]–
–
–
–
–
