- Чего же ты злишься, чудак ты? Я хочу поговорить с тобой как с человеком, которого люблю и уважаю. Ты думаешь, если отец Николай ничего не говорит тебе, значит ему безразлично, есть хор или нет? Он к тебе, брат, очень хорошо относится и уважает тебя, но ему не нравится, что ты по вечерам какие-то беседы ведешь с людьми, к церкви не очень приверженными, а благодаря этому и тебя самого можно зачислить в раскольники, понимаешь?
Лобановичу становится ясно, что о его тайной работе ходят уже слухи. Это тревожит его, и он ощущает даже некоторый страх, но старается не выдать себя, хоть от зоркого ока писаря не ускользает ни одно движение его лица.
- Тьфу, проклятое дьячковско-поповское болото! - возмущенно говорит Лобанович, стараясь запутать следы. - Если к тебе зайдет в свободную минуту человек, обыкновенный мужик, и если ты от него не бежишь, как от зачумленного, не сядешь за бутылку, а поговоришь с ним просто как с человеком, так сразу же какого-то черта это начинает уже беспокоить и наводить на всякие подозрения!
Огромный нос писаря издает короткий звук "хм", голова его ехидно покачивается из стороны в сторону, и смех, хитрый, многозначительный смех, раздвигает волосатые губы. Писарь как бы говорит этим смехом: "Ага! Вот как ты заговорил! Но я, брат, знаю, куда ты гнешь!"
Лобанович замечает, что его негодующая реплика не производит никакого впечатления на писаря. Внезапная, какая-то сумасшедшая злость охватывает учителя. У него теперь появляется сильное желание сказать что-нибудь резкое, оскорбительное, ему отвратительна казенно-мещанская "святость" писаря. И он еле-еле сдерживается, ждет, что скажет Дулеба.
А писарь гладит бороду, снова оскорбительно смеется, как человек, который стоит неизмеримо выше своего собеседника и знает значительно больше, чем это можно думать.
- Да... Человек... Обыкновенный мужик, - говорит писарь, делая ударение почти на каждом слове, и вдруг меняет тон: - Но он и не такой обыкновенный, как ты это хочешь показать! И этих свободных минут у него что-то слишком много. Об этом "обыкновенном" мужике ходит не совсем обыкновенная слава. О нем даже и кое-какие материалы имеются в волости...
- Ну, как же не быть таким материалам! - прерывает писаря Лобанович. Он же судился с паном Скирмунтом, возбуждал крестьян, поднимал их на явное "беззаконие". Как смеет он, мужицкое рыло, выступать против пана? Какое право имеет мужик допустить мысль, что с ним поступают несправедливо, если его так любовно опекают все, начиная с городового?
Писарь слушает, опустив глаза, и в свою очередь прерывает Лобановича неожиданным обращением:
- Андрюшка! По дружбе говорю тебе - брось! Брось ты эту темную работу! Любя тебя, говорю - брось!
- Какую темную работу? - нападает Лобанович на Дулебу.
Он знает, на что намекает писарь, но хочет поколебать уверенность, с которой тот говорит о "темной" работе, или хотя бы выяснить, на чем основывается эта уверенность.
- Кого ты хочешь в дураках оставить? - презрительно спрашивает писарь. - Скажи мне, с кем ты знаком, и я тебе скажу, кто ты, - приводит он известный афоризм.
- Я знаком с дьячком Ботяновским, с попом, и даже не с одним, а много их знаю, знаком с земским начальником, с писарем Дулебою - так кто же я?
- Это не факт, - отвечает писарь, сбитый с толку таким вопросом.
- А вот моя "темная" работа для тебя факт, может быть, потому только, что научить грамоте темного человека есть темная работа?
- А ты его учишь грамоте?
- Да, делаю эту "темную" работу... И скажи мне, Матей, какое тебе дело до всего этого?
Матей как бы не слышит вопроса.
- И ты этого сукина сына учишь грамоте?! Для чего же делается такое одолжение?
- Для того чтобы "этого сукина сына" не обижали сотни сукиных сынов.
- Ах, вот как! Кто же эти "сотни сукиных сынов"? Должно быть, и я вхожу в их число?
- Нет, ты исключение.
- Ну что ж, и за это спасибо!
Писарь отвешивает Лобановичу поклон, чуть не упираясь носом в стол, а учитель, злой, ходит по комнате.
Некоторое время они молчат.
