Пока Лобанович приводил себя в порядок, экономка успела доложить о его приходе. Учитель неловко переступил порог и смущенно остановился: в столовой за длинным столом сидело человек двадцать незнакомых людей разного пола и возраста. Но Лобановичу не дали времени осмотреться. Перед его глазами смутно промелькнули только две фигуры - дебелого бородатого отца Владимира и писаря Василькевича. Растерянный визитер больше ничего не увидел - к нему живо подбежал старший сын отца Владимира, Виктор, низкорослый, коренастый парень лет двадцати. Как самого лучшего друга, которого он не видел долгие годы, Виктор крепко обнял за шею нового гостя и начал его целовать. А в это время возле них уже появилась переросшая девичий век сестра Виктора Дуня. Она оттолкнула Виктора и тоже начала бурно выражать свои чувства, а затем взяла учителя под руку и повела знакомить с гостями. При этом она говорила:
- У нас попросту, по-приятельски.
- Сюда, сюда веди его! - скомандовал отец Владимир.
Лобанович подошел к нему. И не успел открыть рта, как батюшка, покачнувшись, широко развел руки, обнял гостя и прилип к нему мягкими, волосатыми губами, целуясь с ним, как на пасху. От отца Владимира несло водкой, как из винного погреба. Обойти гостей отец Владимир учителю не дал.
- Садись тут, - указал он Лобановичу место возле себя и добавил, обращаясь к гостям: - Обнюхаетесь с ним потом.
У отца Владимира был свой излюбленный лексикон. Он часто употреблял слова, которые шли вразрез не только с уставом святой церкви, но и с самой элементарной цензурой. Богослужения он всегда справлял "под мухой".
- Пьешь горелку? - спросил он Лобановича.
- С духовными особами горелка пьется вкусно. Не знаю только, какой философ сказал это, - проговорил Лобанович.
- Молодец! - засмеялся отец Владимир. - Духовные особы по этой части маху не дают.
В подтверждение своих слов он затянул басом:
Отец наш благочинный
Пропил тулуп овчинный
И ножик перочинный,
Омерзительно!
Пропев этот куплет, отец Владимир неожиданно обратился к Лобановичу:
- Покажи мне свои глаза!
Посмотрев учителю в глаза, батюшка заключил:
- Глаза как глаза! А вот писарь уверял, что в твоих глазах революция горит.
Писарь беспокойно задвигался на стуле и злобно взглянул на отца Владимира.
- Не подобает батюшке сплетнями заниматься, - заметил он.
Батюшка только засмеялся в свою густую бороду и тихо проговорил Лобановичу:
- Если у тебя есть нелегальная литература, неси ее мне. Спрячу под престол - никакой черт не доберется до нее.
Отец Владимир был уже изрядно пьян. Он вдруг замолчал, помрачнел и тотчас же поднялся с места. Не сказав больше ни слова, он, шатаясь, направился в свою опочивальню. Его широкая, медвежья спина неуклюже покачивалась. Проводить батюшку пошла экономка. На его уход никто не обратил внимания - так поступал он не впервые. Гости даже вздохнули с облегчением. Только писарь оставался надутым и угрюмым. Прямо перед ним за столом сидела его жена Анна Григорьевна, боясь поднять глаза на кого-нибудь из молодых людей. Это была красивая женщина, немного напоминавшая червонную даму. Все время писарь не спускал с нее глаз, и ни одно ее движение не ускользало от его внимания. Вскоре и он поднялся из-за стола, простился кое с кем из гостей, забрал свою жену, как ни упрашивала его Дуня оставить ее здесь, и пошел домой. За писарем поднялись и другие пожилые гости. Это были мелкие соседние землевладельцы, с которыми Лобановичу не довелось ни познакомиться, ни встретиться когда-либо в дальнейшем. Неловко и неудобно чувствовал он себя здесь. Собрался идти домой, но белобрысая, курносая Дуня, вылитая мать-попадья, категорически запротестовала. К ней присоединились Виктор и Савка, его младший брат, долговязый и долгоносый парень, не похожий ни на попа, ни на попадью, и сама попадья.
- Куда вам торопиться? - говорила матушка. - Дети плачут у вас дома, что ли? Погуляйте, повеселитесь. Вон какие девушки здесь, словно мак на грядках.
На части разрывалась Дуня, стараясь создать атмосферу веселья и втянуть в нее малознакомого нового учителя. На вечере осталась только молодежь. Среди барышень была даже одна из пришедшей в упадок дворянской семьи, довольно красивая девушка Вера Ижицкая. Лобанович украдкой наблюдал за ней. Она сидела тихо, сдержанно, внимательно присматривалась ко всему, что происходило вокруг. Слегка прищуренные темно-серые глаза ее порой становились задумчивыми, - казалось, она вспоминала что-то и мысленно переносилась в другую среду. "Каким образом очутилась она здесь?" - думал Лобанович. Он вспомнил одного слуцкого извозчика, имевшего княжеский титул, и в критических случаях козырявшего им.
