И с этого момента для Лобановича наступила темная ночь, произошел полный провал памяти. Проснулся он в полночь на пахучих стружках. Голова была ясная, чувствовал он себя хорошо, как никогда. Все, что было до двух стаканов водки, он помнил отчетливо, а вот как очутился в клети на стружках - это было загадкой. Лобанович лежал и размышлял. На другой половине хаты стоял шум и топот. Слышались звуки бубна и пиликанье скрипки. Видимо, гость и хозяева перешли из садика в хату и там наладили вечеринку. Лобановичу стало досадно и стыдно за свой поступок. И не век же ему лежать на стружках... К счастью, в клеть вошла Антонина Михайловна со свечкой в руках. Лобанович обрадовался и пошутил:
- Антонина Михайловна, я совсем очухался и помирать не собираюсь. Свечки мне не нужно.
- Ну и хорошо, а то я беспокоилась.
Учитель попросил передать Антипику и подводчику, чтобы они собирались домой.
Через полчаса Лобанович сидел в колымажке и поддерживал Антипика, чтобы он не вывалился. Когда проезжали возле поместья, где жила Анна Карловна, Антипик вдруг забушевал, порываясь слезть с телеги. Лобанович не пускал его, а Антипик кричал во все горло:
- Пусти меня к Ганне!
Дядька Купрей погнал коня. Когда отъехали от имения, Антипик успокоился, а проспавшись, пришел к Лобановичу и поблагодарил за то, что он не пустил его к Анне Карловне.
- Ну, Иване, квиты, оба мы биты, - ответил Лобанович.
XVII
История с двумя стаканами водки не выходила у Лобановича из головы, как заноза, не давала ему покоя. Зачем он сделал так? Что он этим доказал? И чем он лучше пьяницы Хрипача и писаря Василькевича? Он стал прямо-таки противен самому себе. Но одного самобичевания ему было недостаточно, чувствовалась потребность поисповедоваться перед кем-нибудь, признаться в своем безволии и мальчишестве.
Во время его терзаний и покаянных раздумий в комнату к учителю вошла бабка Параска.
- Может, будете завтракать, паничок? - ласково спросила бабка. Она привыкла к новому учителю, полюбила его, как сына, и часто называла "монашком".
- Не стоит, бабка Параска, давать мне завтрак.
- Почему же это не стоит? - бабка с тревогой посмотрела на учителя.
- Никуда не годный я человек, бабка Параска, не знаю я моры: напился вчера в гостях, как Хрипач.
- На то ведь и в гости ходят, чтобы выпить и погулять. Какие же это гости, если человек не даст себе немного воли?.. И правда, монашек вы! ласково заключила бабка Параска.
- Ты, бабка, не знаешь, как я пил.
Лобанович рассказал, ничего не утаивая, как выпил он один за другим два стакана горелки и что с ним было потом. Бабка Параска слушала учителя внимательно. Локоть одной руки она поставила на ладонь другой, подперла голову и сидела неподвижно. Лобановичу казалось, что бабка опечалилась. Но когда он окончил свою исповедь, бабка Параска весело проговорила:
- Ну, и что же? Очнулись, проспались, голова свежая, ну, и слава богу! Вот если часто так делать, то это плохо, и так делать не нужно. - Голос бабки зазвучал укоризненно и строго.
- Славный ты человек, бабка Параска! - проговорил учитель. - Сердце твое доброе и разум твой разумный! - скаламбурил он.
Бабка Параска хитро покачала головой.
- Вот сидит-сидит мой монашек, да что-нибудь и выдумает: "разум разумный"!
Мгновение помолчав, она другим тоном добавила:
- А может, оно и правда: ведь говорят же "глупый разум".
- Ну, разве же не моя правда? Да ты, бабка, философ!
Бабка Параска засмеялась.
- Боже мой, чего он не придумает! И не слыхала никогда слова такого пилосоп! Оно больше подходит к Пилипу.
Разговор с бабкой Параской развеселил учителя, к нему вернулось его прежнее хорошее настроение. История с двумя стаканами водки понемногу утрачивала свою остроту и отходила в прошлое, хотя и осталась в памяти на всю жизнь.
На следующий день утром, помня свой уговор с Антониной Михайловной относительно Лиды, Лобанович взял палку и уже знакомой дорогой зашагал на хутор.
Хорошо быть одному в дороге, особенно когда погода благоприятствует тебе, а на сердце спокойно и ничто не гнетет твоей души, ничто не мешает думать о чем хочешь Либо дать полную волю самым удивительным и далеким от действительности мечтам. Идешь себе и радуешься, что живешь на свете, радуешься, что у тебя есть глаза, чтобы любоваться просторами, картинами земли, и уши, чтобы слушать разнообразные звуки, неумолкаемую музыку жизни. Радуешься небу и солнцу, кудрявым облакам, ласковому ветру и людям, что встречаются на пути.
Много дорог, никем не сосчитанных, тянется по земле. Много дорог в жизни, по которым блуждают люди, стремясь найти то, что считают они своим счастьем. Только не для всех открыты эти дороги, их надо завоевать - для себя и горемычного люда.
