Вопрос был совсем простой, но не так легко было ответить на него.
- В том-то и вся сила, как съездил, - немного помолчав, отозвался Лобанович.
Ему надо было выиграть время. Хотя он, идя сюда, и обдумал разговор с Антониной Михайловной и Лидой, но в их присутствии подготовленные фразы были забракованы.
В словах учителя Антонина Михайловна почуяла намек на какую-то неприятность, которая произошла с ним в дороге.
- Да уж рассказывайте все! - забеспокоилась Антонина Михайловна.
Лида также ждала, что скажет учитель.
- Съездил я так, что, наверно, проездил и свою верханскую школу и свою учительскую службу.
Антонина Михайловна и Лида сразу притихли.
- Как вас понимать? - недоуменно спросила Антонина Михайловна. - Или вы просто шутите? Как же это можно проездить и школу и учительскую службу.
- Да вот так получилось, - ответил Лобанович. Хотелось сказать всю правду, но он сдержался, в таких делах осторожность никогда не мешает. - Мы, молодые учителя, - продолжал Лобанович, - давно хотели собраться, поговорить о наших делах, о том, что мы должны делать... ну, и просто чтобы повидаться и повеселиться.
- А разве до этого времени вы не знали, что должны делать учителя? иронически спросила Антонина Михайловна.
- Знали, но не все.
- Ничего не понимаю, - пожала плечами Антонина Михайловна. - Ну, рассказывайте дальше.
- А дальше мало чего осталось рассказывать. Кто-то, видимо, донес в полицию, что в селе Микутичи собралось много учителей, а для чего? Всем теперь мерещится крамола. Вот ночью и заглянули к нам становой пристав с урядником и полицейскими стражниками. Переписали нас. Да, правду сказать, в этом и нужды не было, потому что сами мы подписались. По-настоящему нас должны были арестовать. Может, полиция так и поступила бы, если бы не сбежался народ. - Лобанович подумал, не сказал ли он что-нибудь такое, чего не стоило говорить. - Ну вот и все, - закончил он свой короткий рассказ.
Антонина Михайловна заметно помрачнела. Лида сидела потупившись. Мать и дочь некоторое время молчали. Молчал и их гость.
- И что же теперь будет с вами? - спросила Антонина Михайловна.
- Все может быть: со службы уволят, могут арестовать и под суд отдать.
Антонина Михайловна укоризненно покачала головой.
- И зачем нужно было искать себе лиха? - проговорила она.
- А я вам и говорила, чтоб не ездили, - тихо заметила Лида, не поднимая головы.
- Эх, - вздохнул Лобанович, - если бы знал, где упадешь, соломки подостлал бы. Живым в землю не полезу. И ничего страшного здесь не вижу. Мало ли народу сидит в острогах! А может, еще ничего и не будет.
Чтобы дать другое направление разговору, он достал и показал бумагу, полученную из дирекции народных школ, - благодарность за хорошую подготовку учеников к экзаменам.
- Было бы хорошо, кабы все хорошо кончилось, - недоверчиво проговорила Антонина Михайловна и тяжело вздохнула.
- Всегда надо надеяться на лучшее, а вместе с тем не следует быть и слишком беззаботным, - заметил учитель.
XXXII
Лобанович вздохнул с облегчением, очутившись за пределами хуторка. И все же у него было такое чувство, словно он что-то утратил и ему чего-то не хватает. Правду говоря, не очень приятно было рассказывать о неудачной поездке в Микутичи. Приходилось изворачиваться, хитрить - ведь он хотел рассказать все и в то же время кое о чем умолчать. Инстинкт самосохранения толкал его на такой путь - ведь учитель был уверен, что так или иначе ему придется иметь дело с начальством и давать объяснения по существу захваченного приставом протокола, а может быть, отвечать и на вопросы следователя. Снова и снова вспоминал он свой разговор с Антониной Михайловной и Лидой, их настроение, навеянное рассказом Лобановича. Ему было ясно, что теперь они не будут выражать особенной радости, увидев учителя в своей хате. А если его уволят из школы, то, может быть, на двери их дома будет висеть замок. Но как бы там ни было, Лобанович твердо решил довести до конца подготовку Лиды в городское училище, разве только его ноги не будут свободно ходить по земле.
Кончалось лето. Отгремели июльские и августовские ночные грозы, громко пропев свои песни лету. День за днем пустели поля. Верханцы уже убирали поздние яровые. Поспевала гречиха. Просторы земли, казалось, теперь не были такими широкими, привольными и таили в себе какую-то неясную, невысказанную печаль. Смолкли разнообразные птичьи песни. Одни только дружные, веселые скворцы, вырастив птенцов, собирались в огромные стаи, летали над полями, то сбиваясь в густые, черные кучи, то рассыпаясь в воздухе прозрачными сетками. Старые скворцы, видимо, обучали молодых, укрепляли их крылья перед отлетом в дальние края. То же самое делали и аисты. Они то медленно, неторопливо похаживали целыми вереницами по буграм на лугу, то стояли неподвижно, словно о чем-то совещаясь, то поднимались высоко в небо и долго-долго кружились под облаками, испытывая силу своих крыльев. Эх, вольные птицы, как не позавидовать вашим легким быстрым крыльям!..
