- Садись, Лобук, садись! - смеялся высокий, широкоплечий Курульчук, шурин панны Марины.
Гости живо уселись за стол.
Окинув взглядом компанию и стоявшую на столе водку, Лобанович твердо решил не пить. Какое-то чувство осторожности подсказало ему это решение. Когда первая чарка дошла до него, он поблагодарил хозяина и передал чарку соседке, жене вокзального жандарма.
На лице Бабинича изобразилось необычайное удивление.
- Разве вы не пьете? - понизив голос чуть не до шепота, проговорил староста.
- Не пью, - солгал учитель.
- Ни единственной чарочки?
- Совсем не пью.
- Господи боже, твоя воля! Как же это может быть, чтобы человек не пил? Ну что же с вами делать?
- Ой, господин учитель, у нас нельзя, чтобы горелки не пить, огорчилась и хозяйка. - Вы хоть немножечко, а выпейте.
- Нет, нет! - загудели женщины. - Как это не выпить?
Учитель стоял на своем и не поддавался ни на какие уговоры.
- Панна Марина, попросите вы. Может, на вашу просьбу гость обратит внимание, - обратилась к девушке жена жандарма, краснощекая добродушная женщина.
Панна Марина усмехнулась и показала свои белые, как рождественский снег, зубы.
- А зачем приневоливать человека? - сказала она и взглянула на учителя.
- Большое вам спасибо! - поклонился ей Лобанович.
- Эх, панна Марина, панна Марина! - укоризненно покачала головой жена жандарма и выпила чарку горелки.
После этой заминки чарка уже не знала покоя. Курульчук через полчаса начал свою песню, одну из тех, какие он знал и пел, дойдя до определенного состояния:
Ходил себе с топориком пан Ян...
Женщины разрумянились, словно пироги под пасху у хорошей хозяйки. Бабинич совсем осоловел, глаза его пожелтели и ворочались, как точило в руках неумелого кузнеца. Его нескромная болтовня уже не производила большого впечатления: к ней прислушались и притерпелись, и она как бы получила здесь права гражданства. На это, видимо, обратил внимание и сам Бабинич, - в его болтовне начался перелом, с каждым разом он заходил все дальше и дальше. Несколько раз жена закрывала ему рукой рот и сама хохотала. Подгулявшие женщины запели какую-то песню, а Бабинич закричал на всю комнату, требуя к себе внимания. Все замолчали, ожидая, что он скажет. Бабинич отпустил такие словечки об их пении, что и привычные женщины повскакивали с мест.
Панна Марина куда-то спряталась, а ее сестра, жена Курульчука, разгневалась и сказала:
- Нет, куманек, не приду я больше к вам.
- Ну, не буду, не буду! - давясь дымом махорки, смехом и кашлем, проговорил Бабинич. - Не буду, пускай вас холера задушит!
Лобановичу наконец опротивели эта пьяная гулянка и эта грязная болтовня. Его только очень удивляло, как могла быть в такой компании панна Марина. Ему было стыдно и за себя и за нее. Встать и уйти, что он уже несколько раз порывался сделать, Лобанович не решился, не желая обидеть хозяина и гостей. Он должен был досидеть до вечера, пока Бабинич не встал, шатаясь, и не исчез надолго за дверью.
Вместе с Курульчуками и панной Мариной вышел учитель от Бабинича. Курульчуки и панна Марина просили его быть с ними знакомыми и заходить к ним.
XIII
- А вас здесь паненка спрашивала, - доложила бабка учителю, как только он вернулся из гостей. - "Где же, говорит, бабка, твой панич?" - "Пошел, говорю, паненочка, куда-то на чугунку". - "А я, говорит, хотела попросить книг у панича".
- Хорошо, бабка, книги я подберу.
Лобанович покопался в своих книгах и отобрал две: томик рассказов Короленко и небольшую повесть Сельмы Лагерлёф "Легенда одного дома".
Лобановичу хотелось самому передать книги, и панна Ядвися, как догадывался учитель, вероятно, рассчитывала, что он сам принесет их. Книги здесь были только предлогом. Но Лобанович вдруг заупрямился. "Нет, не пойду", - сказал он себе.
- Вот, бабушка, книги, отнеси их, пожалуйста, паненке.
- Хорошо, паничок.
Бабка немного постояла, раздумывая о чем-то, но ничего не сказала и вышла.
Лобанович, сказать правду, сердился на Ядвисю после того вечера, когда у пана подловчего был в гостях Суховаров, и решил не показываться там. Кроме того, другая девушка сильно заинтересовала его и частично заслонила собой Ядвисю.
Невольно Лобанович сравнивал этих двух девушек. Панна Марина тихая, серьезная, вероятно с очень доброй душой. Ядвися, бесспорно, уступала ей в красоте, но дочь подловчего привлекала учителя тем, что это была натура яркая, более богатая и многосторонняя, более живая, хотя характер ее и не вполне еще сложился.
Лобанович усмехнулся. Ему припомнилась сказка про осла. Голодный осел очутился меж двух стогов сена. Он стоял и рассуждал, к какому стогу ему направиться. Рассуждал до тех пор, пока не протянул ноги.
В конце концов Лобанович пришел к заключению, что достоинства этих двух девушек предохраняют его от того, чтобы влюбиться в одну из них, и ему стало весело.
- Занесла, паничок, ваши книги. Барышня просила передать вам спасибо. "А почему, говорит, панич не пришел?" - сказала, возвратясь, сторожиха.
