Но в своей работе черпал молодой учитель и полную чашу высокого удовлетворения, наблюдая, как дети овладевали знаниями, легко осиливали то, что еще вчера казалось им непонятным и трудным. Более толковых и способных любил он той любовью, какая может быть только у наставника к своим воспитанникам. Им и дозволялось многое из того, чего не должны были делать обыкновенные ученики, - у Лобановича в школе вообще был строгий порядок. Хоть потворствование было и вредно с педагогической точки зрения и Лобанович это знал, но преодолеть свою слабость не мог. С другой стороны, надо сказать, что с лучших учеников больше и спрашивалось. И радостно становилось на сердце у молодого учителя, когда он смотрел на этих маленьких сообразительных полешуков.
Окончив занятия и проверив работы учеников, Лобанович часто подводил итоги дня; при этом раздумывал он и о том, как обойти ошибки и промахи, которые так трудно бывает избежать в школе молодому, малоопытному учителю. Все известные ему способы и приемы, так гладко и просто описанные в методиках, часто оказывались совсем неподходящими, не отвечали условиям школы. Нужно было что-то придумывать самому. А сколько времени приходилось тратить на то, чтобы приспособить язык детей к книжному языку! И сколько смешных и нежелательных недоразумений возникало на уроках в результате того, что родной язык в школе унижался и подавлялся!
Иногда Лобановичу казалось, что школа отстает, что результаты достигнуты незначительные и что вообще он неважный учитель. Нужно применить здесь что-то новое, нужно оживить школу, так как методы его занятий устарели и, вероятно, перестали быть интересными для детей. В такие минуты настроение его падало, ему становилось не по себе.
"Надо будет наведаться к Турсевичу и посмотреть, как он ведет свое дело", - подумал Лобанович и твердо решил в первый же праздник поехать к своему старому учителю.
Он обдумал маршрут. Правда, маршрут этот простой: пойти на разъезд, как-нибудь сесть на товарный поезд и поехать. От станции его приятель жил версты за две, а езды полстанции. Если же не удастся поехать поездом, то у него молодые ноги, к ходьбе привычные. Разрешив, вопрос таким образом, Лобанович успокоился и хотел засесть за книгу.
Как раз в эту минуту вошла бабка.
- А что, паничок, чай пить будете?
- Чай? - спросил учитель и запел:
Чай, чай,
Примечай,
Куда чайки летят!
Бабка, обхватив руками щеки, начала смеяться.
- Смешной вы, паничок, ей-богу... Ах, пускай бы вы здоровеньки были!
- А знаешь, бабка, что я надумал?
- Бог вас знает, паничок.
- В это воскресенье, бабка... Там никого нет? - тихо и таинственно кивнул наставник в сторону кухни.
- Нету, паничок! - тихо ответила бабка, приготовившись услышать что-то весьма интересное.
- Так вот, бабка, даже не в воскресенье, а в субботу на ночь надумал я поехать в гости к тому паничу!
- А я, паничок, думала, что вы скажете о другом, - сказала, смеясь, бабка. - Почему же, паничок, не поехать? Известно, соберетесь...
Дверь в кухню стукнула, и туда кто-то вошел.
- Это, должно быть, бабка, к тебе кто-то лечиться пришел.
Бабка быстро повернулась и в дверях встретилась с Чэсем.
- Папка просил, чтобы вы зашли к нам, - проговорил Чэсь Лобановичу.
- Хорошо, Чэсь, я сейчас приду. У вас там, может, кто-нибудь есть?
- Пан Суховаров с разъезда.
- Ах, Чэсь! Как же это ты такую штуку мне в школе отколол? - вспомнил Лобанович, как Чэсь, сидя на уроке славянского языка, скрутил бумажку трубочкой и засунул ее в ухо Кондрату Круглому.
Чэсь опустил голову в знак признания своей вины и стоял так, понурившись.
- Не делай ты, братец, так никогда.
Чэсь вышел. Немного обождав, вышел и Лобанович.
За столом у подловчего сидел помощник начальника разъезда Суховаров, неженатый, еще молодой хлопец, одетый в парадный мундир; он покручивал свои черные усики. На диване против него сидела Ядвися в красивой красной кофточке, которая очень ей шла. Ее черные пышные волосы были перехвачены красной лентой. Ядвися выглядела очень интересной. Темные глаза ее с длинными ресницами словно рассыпали лучи, искрились неподдельным весельем.
Лобанович подошел к ней и поздоровался. Ядвися познакомила его с помощником и спросила:
- Что это вас не видно?
- А я, видите ли, немного закопался в школе...
- Представляю, какое это удовольствие сидеть весь день с деревенской детворой! Натаскают лаптями грязи, дух тяжелый, - проговорил Суховаров.
- Пан Лобанович влюблен в свою школу, - сказала Ядвися.
- А может быть, в вас, панна Ядвига? - спросил помощник и вскинул на нее свои оловянные глаза.
Видно было, что помощник хотел один завладеть вниманием Ядвиси, а учителя оттереть. Он считал себя очень интересным кавалером, с которым учителю тягаться никоим образом нельзя.
- О нет! У пана Лобановича есть более счастливая, чем я.
Одно мгновение Ядвися помолчала, как бы сильно опечаленная, но из глаз у нее так и сыпались искры смеха.
- Пан Лобанович отдал сердце своей бабке!
Сказала и залилась самым веселым, сердечным смехом. Смеялись также и маленькая Габрынька и Суховаров. Смеялся и пан подловчий, вошедший в этот момент к гостям.
