Тем временем совет старейшин все разрастался. Там появлялись новые здания. Они были младше меня, часто не такие высокие, но их с легкостью принимали. Я разглядывал их в окно. Среди новичков была яркая и эпатажная Драма – душа театра. Она весело хохотала и не знала, что под ней находятся руины королевского замка. И уж тем более не знал качок, одетый по последней моде, – Стадион. Он жутко гордился собой после того, как в нем провели Чемпионат мира, и ему ни до кого не было дела. Им было можно общаться с легендами этого Города, сидеть рядом с Луизой, говорить с ней. Но не мне.
В затворничестве и одиночестве я провел лет сорок. Только один раз на первом этаже открыли какое-то арт-пространство. На моих стенах появились картины, запахло кофе, пришли люди. Честно, я не верил, что это возможно. Мужчины с бородами и девушки в цветных платьях ходили по моим полам, общались, смеялись и даже говорили: «Ого, здесь так атмосферно».
Но потом они всё собрали, сняли картины и ушли навсегда. А я еще много дней бродил по первому этажу и ждал их возвращения.
А после уже вообще ничего не ждал. Пока сегодня не услышал разговор двух мужчин под своими окнами.
– А ты знаешь, мне даже жалко, – сказал один.
– Да ладно, чего жалеть, – отозвался другой. – Построят что-то посовременнее.
– Не слышал, дата сноса уже назначена?
– Да, в газетах писали февраль-март, но это не точно. Только фундамент на потом оставят.
Они ушли. А я замер, глядя в свое окно. Мое сердце бешено колотилось.
Вот и все. Дата сноса. Дата моей смерти уже назначена кем-то. Как была назначена раньше для Королевского замка. Не проработав ни одного дня, не принеся никому пользы, я умру.
Вот тогда-то я и решил снова увидеть ее, мою Луизу. Она не прокляла меня тогда, когда все это сделали. И сейчас она не оттолкнет того, кому осталось жить совсем недолго.
Я хотел немедленно выйти и пойти по брусчатке прямо к ней… Но я не покидал фасада несколько десятилетий. Может, уже и нет никакой брусчатки. Город так изменился, а я все еще одет в этот паршивый костюм.
Я пытался заставить себя выйти наружу, пойти по улицам, но никак не мог. И вот я услышал зов. Совет старейшин. Зов, конечно же, не был адресован мне, но в этот раз я приду. Мне ведь больше нечего терять. Я приду.
Я вновь увидел, как все они собирались, радостно приветствуя друг друга. Пришел новичок – свежепостроенный Музей океана в виде стеклянного шара. Его душа выглядела как модный подросток в зеркальной косухе и зеркальных темных очках. Когда издалека я увидел Луизу, я решительно направился вниз по одной из своих уцелевших лестниц. По дороге я отбросил портфель – хватит уже таскать то, что никогда не пригодится. Ветхий истертый пиджак я тоже скинул, оставшись в рубашке и брюках. Поймал свое отражение в стекле и пригладил волосы. Глаза лихорадочно горели.
Я вышел и двинулся к этому сакральному кругу, который образовывал совет старейшин. Мне было страшно, но я напоминал себе, что мне нечего терять, и шел дальше.
Я быстрыми шагами зашел в круг, и все голоса смолкли. Кажется, некоторые даже не сразу поняли, кто я такой. Некоторые начали перешептываться.
– Приветствую вас, старейшины, – я удивился, как спокойно звучит мой голос. – Простите, что нарушаю запрет. Но я пришел попрощаться.
– Попрощаться? – Кафедральный собор выглядела удивленной.
Я непроизвольно отметил, как она помолодела и похорошела. Недавно ее отлично отреставрировали.
– Да, я слышал, что для меня назначена дата сноса.
Все души зданий перестали шептаться и замолчали. Все понимали, что такое снос. Некоторые непроизвольно стали коситься в сторону тетушки Администрации.
– Да, это решено снести, – по-деловому ответила Администрация, поправляя очки.
Я наконец-то решился повернуться к Луизе и заглянуть ей в лицо. Она смотрела на меня широко распахнутыми голубыми глазами. Щеки были мокрые от слез. Она почти не изменилась, только была одета в платье и пиджак по какой-то современной моде.
– Луиза, – я говорил четко и уверенно, ведь я так много лет ждал этого момента, – ты – лучшее, что было в моей никчемной жизни. Я всегда помнил о тебе, всегда любил тебя. И я счастлив, что ты смотришь на меня и… Плачешь по мне.
Я осмотрел всех присутствующих. Они выглядели смущенными, а новенькие попросту удивленными. Качок-стадион с усмешкой снимал меня на мобильный телефон. Даже не представляю, зачем ему эта запись.
– Я хочу снять проклятье, – раздался приглушенный голос Кафедрального собора, – мне жаль, что тебя сносят…
Я усмехнулся.
– А мне не жаль. Какой был смысл во всем моем существовании? Я не проработал по назначению ни дня. Меня обзывали каланчой, уродом и позором Города. Я никому за всю жизнь не принес никакой пользы. Я никому не нужен. Они приняли правильное решение. Пусть меня не станет.
Я почувствовал комок в горле и вышел из круга, не глядя на Луизу. Быстрыми шагами я пошел обратно, не оглядываясь. Мне хотелось забиться в собственные подвалы и рыдать о том, чего никогда в моей жизни не было и уже не будет.
За спиной я услышал быстрый стук каблучков и замер. Она бежала за мной.
