Эркин выпрямился, бросил половую тряпку в ведро и огляделся. Что ж. Всё получилось. Расстеленная перина как раз укладывается от двери до стены, а на день он будет её убирать под стеллаж. Вот, лежит аккуратно, не вылезает. В углу висит куртка, стоят сапоги. Теперь, если кто и зайдёт, то его вещей в прихожей нет. И на нижней полке уголок для его вещей. Трусы, рубашки, носки… Нечего им в комоде рядом с вещами Жени лежать. Пожалуй… пожалуй, и посуду надо. Хоть для виду. Миску, кружку и ложку. Чтобы видно было, что он из своего ест, а то чёрт их знает, к чему они могут прицепиться.
– Эрик, ну Эрик же! А зачем ты это?
– Я здесь спать буду.
– А зачем?
Эркин сверху вниз посмотрел на Алису. Она смотрела на него, закинув голову, так он был для неё высок. Беловолосая, голубоглазая, белолицая… Хотя сейчас она просто грязно-серая от пыли. Будет ему сегодня от Жени. Ну, это ладно. Он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.
– Если кто будет про меня спрашивать, скажешь…
– Я знаю. Ты жилец, так?
– Так. И сплю я в кладовке. На полу. Не перепутаешь?
– Нет, – она удивлённо смотрела на него.
– И всегда так было. Хорошо?
– Хорошо, – согласилась она. – А зачем?
Эркин отвёл глаза. Простой вопрос словно отнял последние силы. Он устало сел на пол. Теперь она оказалась выше него. Чуть-чуть, но выше. Ей это всегда нравилось, но сейчас почему-то не развеселило. Алиса сосредоточенно нахмурила брови, о чём-то думая.
– Эрик, мама сказала, ну, когда ты болел, что тебя хотели убить, правда?
Он молча кивнул.
– Это ты от них прячешься?
– Да, – разжал он губы.
Да, он прячется. От них, всё тех же. Он трус, у него не хватает смелости ни уйти, ни просто дать кулаком по роже, очередной глумливой роже. Всю жизнь боялся и прятался. И сейчас… Он резким взмахом головы отбросил со лба волосы и встал. Уйти он не может, значит, надо приспосабливаться. Обычно он приходит в это время, и его появление с лоханью и ведрами не привлечёт внимания. Если, конечно, не заметили, что он вернулся ещё днём. И надо бы заставить Алису умыться, но эта задача ему не по плечу. Грузовик дров переколоть – дело другое. А с этим он и связываться не будет.
Женю, конечно, вид Алисы поверг в ужас.
– Что ты тут делала?! – Женя яростно отмывала Алису у рукомойника.
– Это я виноват, – подал голос от плиты Эркин. – Я кладовку разбирал, а там пыльно.
– Молодец, но зачем?
– Он там спать будет, – высвободила лицо из полотенца Алиса.
– Это ещё зачем? – Женя медленно выпрямилась, бросила Алисе полотенце. – Вытирайся и марш в комнату, – и только сейчас заметила на углу кухонного стола его чашку и тарелку. – За стол, я так понимаю, ты с нами не сядешь?
Голос её был напряжённо спокоен, и Эркин сгорбился у топки – своего вечернего прибежища – втянул голову в плечи, но ответил.
– Я здесь поем.
Он не оборачивался и потому не видел, как яростно, медленно Женя сжала кулаки и подбоченилась, плотно уперев их в бёдра.
– Брезгуете, значит, или мы ваш кусок заедаем?
От каждого её слова он вздрагивал, как от удара, сжимался в комок. И ждал. Обречённо ждал страшных слов: «Тогда уходи». Но, задав этот избивший его вопрос, Женя замолчала. И он медленно, опасливо разворачиваясь, как под плетью, когда смотрят, замахнулись или нет, исподлобья поднял глаза. На её бледное гневное лицо с плотно сжатыми губами. И понял: она замолчала, чтобы не сказать, чтобы не прозвучали эти два страшных слова. Он не удержал равновесия и встал перед ней на колени. И заговорил, глядя перед собой в пол, не смея поднять на неё глаза. Рассказал про безобидного Гуталина, про Митча.
– Если они придут, Женя, увидят… Женя, я же не смогу отбиться. Гуталин троих как я одной рукой мог свалить. А его… Он не защитил, мне и подавно… Не прикрою я, Женя, ни тебя, ни Алису. Они же свора…
Она молчала. Он поднял голову и испугался. Женя стояла белая, даже какая-то синеватая. Даже печной огонь не румянил её, а топка открыта. Руки беспомощно обвисли. И вся она вдруг качнулась и стала запрокидываться… Он вскочил на ноги, кинулся к ней.
– Женя! Что с тобой? Женя?! Прости меня! Я… я же… я же не хотел…
Он успел подхватить её, прижать к себе.
– Женя, не надо… Женя, – бормотал он, прижимая её к себе, не давая ей упасть, сползти на пол. Она бессильно висела на его руках. – Ну не надо, Женя. Я же хотел, как лучше… Пусть меня… не тебя…
Она вздохнула, медленно выпрямилась.
– Дура… какая же я дура…
Она говорила тихо, он не так слышал, как угадывал её слова.
– Вот оно… вот оно что… а я думала…
Он подвел её к кухонному столу, усадил на табуретку, метнулся к ведру с водой, зачерпнул ковшом.
– Вот, Женя, выпей.
Она слабо отвела ковш.
– Не надо. – Подняла на него глаза. – А я-то радовалась, думала, теперь-то будет хорошо.
Он беспомощно топтался перед ней с ковшом, плескал себе на ноги, не замечая этого. Она сидела, уронив на колени руки и склонив набок голову. Понурившись, он ждал приговора.
Женя посмотрела на него и вздохнула.
– Поставь ковш, ты же себя облил. – И вдруг улыбнулась. – Так это ты для них придумал?
Он молча кивнул.
– Для чужих? – уточнила Женя. – Не слышу.
