Дальнейший разговор шёл как-то мимо сознания Жени. Она проводила гостью, переоделась сама и переодела Алису, убрала со стола. Потом стирала, играла с Алисой, шила, готовила. Но всё это так, это не она, а кто-то другой живёт заведённым порядком, а она сама… у неё сейчас одно. То страшное, что так легко, походя сказала Рози, и о чём она ни разу не подумала за эти шесть лет. Для него это было работой. Ра-бо-та! И Рози права, иначе и быть не могло. И на следующую ночь он был с другой, работал, и потом, и потом… И она для него как для неё очередной лист с текстом. Не больше. Он работал, работал хорошо, честно, она должна быть благодарна ему за его старания, но он только работал. Поэтому сейчас так невесомы его объятия, так отчуждённы губы. Поэтому он так охотно ушёл спать в кладовку. Да, он благодарен ей, заботлив, но… но она же совсем, ну, совсем не чувствует в нем того… желания, что ли. В Хэмфри оно за десять шагов не то что чувствовалось, а прямо било разрядом, будто за провод взялась, било её, стоило ей оказаться рядом с Хэмфри. Но… но почему она решила, что права Рози? Что они не маньяки, а работники? Может… может, она просто не вызывает у него желания. Он не любит её, а просто… просто отрабатывает своё спасение. И не надо! И пусть так и будет! Он же не виноват, что она выдумала эту любовь. А её и не было вовсе! Просто… просто на неё даже маньяк не польстится!
Женя так яростно оттирала кастрюлю от пригоревшей каши, что заметила возвращение Эркина только, когда стукнула дверца плиты. Она обернулась и увидела его привычно сидящим на корточках перед топкой и поворачивающим, чтобы лучше горело, полено. И сразу раздражение, обида, неприязнь исчезли. Осталась только грустная щемящая нежность к этому смуглому черноволосому парню, что готов замучить, загнать себя на работе ради… ради чего? Лишь бы его не прогнали, разрешили жить рядом, спать на холодном полу в затхлой кладовке, так что ли? Ради той тарелки супа, на которую он каждый раз смотрит как на чудо?
Эркин почувствовал её взгляд и обернулся, посмотрел на неё снизу вверх.
– Ну, – Женя кашлянула, справляясь с голосом. – Как отпраздновал? Гулял?
– Да. С Андреем на пруд ходили, за городом. Купались.
Женя невольно улыбнулась его мальчишеской интонации.
– А ещё что? Было интересно?
Он как-то неуверенно пожал плечами.
– Да нет, пожалуй.
– Что так?
– Мы… мы не умеем праздновать. Так. Поели, выпили, не работали. И всё.
– Ну, – Женя ополаскивала кастрюлю, – танцы хоть были?
Он засмеялся.
– Были.
– Танцевал?
Он мотнул головой.
– Посмотрел, и хватило.
Не станет он Жене рассказывать, что сначала побоялся выдать себя в танце, а потом… И ведь тогда придётся рассказать и об этой… суке. Они с Андреем стояли и смотрели на танцующих. В плотной густой толпе. Их толкали, сдвигали, но он чего-то увлёкся и подавался вместе с толпой, ничего не замечая. И вдруг почувствовал, что кто-то гладит его по ягодицам. Умело гладит. Дёрнулся и оглянулся на что-то Андрей, но снова уставился на танцующих. Он покосился налево и увидел смуглую черноволосую женщину, с живым интересом разглядывающую танцоров. На его взгляд она пожала плечами и отвернулась. А чужая рука уже скользит по левому бедру, заходит на живот. Ну… ну сейчас… Он высвободил правое плечо и резко левой рукой перехватил эту кисть, сжал, насколько мог, и с криком: «По карманам шаришь, сука!» – с размаху, с разворота ударил обладателя этой руки. В последнюю секунду он увидел, что его кулак летит в лицо именно этой, что стояла рядом с ним, женщины, что это её рука, и не ударил как хотел, сдержал удар, мягко ткнув ей в нос, пустив кровь без перелома, ниже удивительно светлых на смуглом лице глаз. Она с криком отшатнулась, выдёргивая руку, и он отпустил её. Она убежала, а толпа ещё погомонила, обсуждая, что карманников развелось… И потом, он уже простился с Андреем и шёл домой, он снова увидел её. На границе Цветного квартала. С ней троих. Чуть подальше, плохо видимых в темноте.
– Эй, – окликнула она его. – Ты, дурак. Чего размахался? Нужны мне твои карманы! Дело есть.
Он остановился, нащупывая и открывая в кармане нож.
– Если ты, сука, – он длинно выругался, – ещё раз полезешь, пожалеешь, что вообще родилась.
Она захохотала.
– Ты ж спальник, чего ломаешься?! Можешь заработать.
– А пошла ты, – он добавил кое-что из Андреева списка.
– Да ты перегорел, что ли?
Те трое вроде подходят, хотят с боков зайти? Он вытащил нож, и они остановились.
– Перегорел? Точно? Мерин, значит. Так и мерину работу найдем.
Он молчал, приготовив нож. И она захохотала, сплюнула ему под ноги.
– Зря, конечно. А так… живи, меринок. Я не в обиде, что воровкой ославил. Всё-таки поостерегся. Живи, раз такой осторожный.
Он дождался, пока они уйдут, не трогаясь с места. И потом долго кружил по улицам, проверяя, не идут ли следом, чтобы не навести на Женю. И уже у самого дома сообразил, почему её голова была такой странной. Чёрные волосы были париком, он съехал, и из-под него выбивались светлые пряди.
Не может он об этом рассказать.
– Мне хватило, – повторил Эркин.
– Ужинать будешь?
