Андрей сидел на траве, обхватив колени руками, и смотрел на него таким же внимательным изучающим взглядом. Но Эркин не стеснялся своей наготы, а уж теперь, когда все зажило… Вот только… но Андрей знает, что он спальник, так что пусть… не страшно. Эркин, спокойно выдерживая этот взгляд, подошёл и сел рядом, подставив спину солнцу.
– А что? – вдруг спросил Андрей, – у вас там все с такими, – он сделал выразительный жест, – были?
– Других на сортировке выкидывали, – очень спокойно ответил Эркин. – Ты мне про лагерь расскажешь?
– Ты что?! – немедленно вскипел Андрей, – Охренел?! Да мне вспомнить только…
– А мне вспоминать приятнее? – перебил Эркин.
Андрей бешено посмотрел на него, потом отвернулся и длинно сплюнул сквозь зубы.
– Ладно, не ершись. Просто… гладкий ты…
– Чего?! – теперь уже Эркин обозлился. – Гладкий, говоришь, смотри! Сюда смотри! Видишь?
Крохотные треугольники, словно чуть вдавленные в кожу, еле заметные вмятинки, на запястьях, у сосков, на животе, на лобке, мошонке, щиколотках, висках…
– Говори, видишь?
– Ну, вижу. Ты б мне ещё в нос ткнул. Чего это?
– То самое, – Эркин отодвинулся. – Током когда бьют, прикрепляют такие… пластинки. Ну и остаются… следы, как ни разглаживай потом, всё равно. Так-то не видно, только если знаешь, где смотреть.
– Током? – переспросил Андрей.
– А чем ещё? От плётки кожа портится. Ну и дубинками ещё били. Но тоже чтоб без следов.
– Про дубинки знаю.
– Гладкий… – повторил Эркин. – Знал бы ты каково… как эта гладкость… Э, ладно, – он с силой ударил кулаком по земле. – Нечего душу травить, – но остановиться не мог. – А смотрел я… я таких белокожих сроду не видел. Ты всегда такой был?
– Не знаю, – Андрей вытянулся на траве. – Говорят, в тюрьме кожа светлеет. А я с двенадцати лет по тюрьмам и лагерям.
– Сколько ж тебе?
– Считаю, двадцать. А тебе?
– Двадцать пять.
Забивая пустячными вопросами возникший холодок, они снова и снова возвращались к тому, что разделяло их – спальника и лагерника. Но уже по-другому.
Эркин лёг рядом с Андреем ничком, уткнулся подбородком в скрещённые руки. Прямо перед глазами среди стеблей суетились какие-то букашки, козявки… Андрей перевернулся на живот, искоса глянул на Эркина.
– Злишься ещё?
Эркин покачал головой.
– На всех злиться… Ты своего хлебнул, я своего. Ты тоже… не сердись, что я… смотрел. Не видел, чтоб белого и так.
– Я ещё ничего, – усмехнулся Андрей. – Ты б других, кто постарше, увидал… А насчет хлёбова – это точно. Мало никому не было.
Он стал приподниматься, но Эркин вдруг сбил его, навалился сверху.
– Ты чего?! Совсем?.. – забарахтался Андрей.
– Лежи! – прямо в ухо ему крикнул шёпотом Эркин. – Идут сюда.
Андрей как-то по-детски ойкнул и замер, вжимаясь в траву и зачем-то закрыв руками голову.
– Лежи, – повторил Эркин.
Он, не вставая, дотянулся до пня и сдёрнул их одежду, набросил на Андрея его рубашку.
– Одевайся. Живо.
Не вставая, елозя по земле, он влез в трусы. И привстал. Огляделся. Точно. Идут. И вроде… вроде…
– Беляки.
– Отваливаем.
Сидя на земле, Андрей натянул штаны и встал, застегивая рубашку.
– Давай, прикрою.
Джинсы натянуть, дальше уже можно не спешить. Эркин накинул рубашку на плечи и встал, готовый уже прикрывать Андрея, пока тот обуется. Но из-за деревьев их, видно, тоже заметили. Голоса стали удаляться.
– Отбой, – Андрей сел на землю и потряс головой. – Фу, труханулся как.
Эркин не понял слов, но кивнул, догадавшись по интонации о смысле.
– Окунемся ещё?
– С меня хватит. – Андрей огляделся. – А хорошо здесь. Давай что ли… сами посидим.
У Андрея оказались полбутылки выпивки и рыба, Эркин достал купленный по дороге хлеб. Разложили на пне. Андрей выдернул скрученную из обрывка газеты затычку.
– Ну, с материнским днём тебя.
Он глотнул и протянул бутылку Эркину. Но тот мотнул головой, отказываясь.
– Не пьёшь, не куришь, – усмехнулся Андрей. – Зря. В рай все равно не пустят.
– Доберусь до рая, а там видно будет, – ответил шуткой Эркин. – Может, и вломлюсь. А сам? То дымишь, то нет. И с выпивкой…
– Иногда хочется. – Андрей задумчиво вертел бутылку, бултыхая и разглядывая мутную желтоватую самоделку. – Сегодня я б напился, – и поднял на Эркина светлые, неуловимого цвета, серо-голубые глаза. – Придумали же, сволочи, День Матери. А я… я и помню её плохо. Так… Руки помню. Как она меня умывает… Смешно, а? Она всё за чистоту беспокоилась. Чтоб мы руки перед едой мыли.
– Вас… у неё много было? – медленно спросил Эркин.
– Трое… а может и четверо, – Андрей неуверенно пожал плечами. – Били меня сильно, перезабыл, что… до этого было. Я ж в лагерь из приёмника попал, спецприют для перевоспитания. Мы стукачонка одного придушили ночью. И всей спальней… вперёд и не оглядываясь. Это помню. И дальше помню. Может, и путаю, что за чем, но помню. А её плохо…
Эркин машинально, не чувствуя вкуса, жевал. Хлеб ли, рыбу ли, не всё ли равно?
– Иногда вдруг вспомню, прямо как увижу, и тает всё. Будто и не со мной было. И вроде сёстры были. Помню девчонок, они вроде старше были… А… у тебя как?
