Москва проводила Алексея мокрым снегом, а в Париже вовсю бушевала весна.
— Сейчас здесь самое лучшее время года, — весело сказал ему Самсонов, просматривая доставленные из Москвы документы, — зимой слякоть, а летом, случается, такая жара, что не продохнешь. Обожаю Париж весной!
Они сидели в залитом солнцем номере Алексея. Номер был большой, со всеми удобствами, к уютной спальне примыкал маленький кабинет с письменным столом и широким диваном.
— Я здесь что, один буду жить или как? — Алексей неуверенно покосился на диван. — Дорого, наверное — на одного две комнаты и туалет с ванной. Может, подселить кого на диван?
— Разумеется, один, оставьте свои советские замашки — здесь Европа. У меня на другом этаже точно такой же номер. Фирма за все платит, так что успокойтесь. Я вам оставлю проспекты — подберете оборудование для салона, маникюрного и косметического кабинетов. Краски там, шампуни, фены — я в этом не разбираюсь, вам лучше знать. Не стесняйтесь в средствах — мы сейчас имеем возможность заказать все самое лучшее, так что не упускайте шанс.
— Здесь все по-французски, — листая проспекты, смущенно возразил Алексей.
— Просмотрите рисунки, а попозже к вам зайдет переводчик — все, что нужно, он вам переведет, а потом поездит с вами по городу, покажет Париж. Кстати, я открыл счет на ваше имя в одном из парижских банков — возьмите кредитую карту и походите по магазинам. Кроме того, вы должны выбрать подарок для себя лично — фирма хочет сделать вам презент на ваш юбилей.
— Юбилей?!
— Вам скоро исполнится сорок, вы забыли?
— Ах, да, даже и забыл. Но ведь и вам тоже — вы ведь, как и я, с пятьдесят первого.
Самсонов нахмурился.
— Да, но кроме вас об этом никто не знает — для всех мой сорокалетний юбилей давно миновал.
— Но ваша семья…
— Кто будет отмечать юбилей давно умершего человека? — внезапно лицо его разгладилось, глаза вспыхнули, и он слегка подался вперед к Алексею. — Знаете, вам одному я могу об этом сказать: я видел своих детей, даже говорил с ними.
— Видели своих детей? Неужели? — в голосе Алексея звучала искренняя радость. — Так вы им сказались, они все знают?
— Нет, что вы — один знакомый по моей просьбе пригласил их в ресторан, мы посидели, побеседовали. Знаете, я был потрясен — сыну ведь было всего десять, когда… А теперь он оканчивает университет, увлечен математикой и физикой. Правда, на девчонок не смотрит и утверждает, что любовь и прочее — ерунда, недостойная настоящего ученого.
Алексей негромко засмеялся.
— И сколько же ему?
— Двадцать один.
— Еще совсем ребенок. Ничего, придет время — влюбится. Главное, чтобы хорошую девушку встретить.
— А дочки какие большие! — светясь радостью, продолжал Самсонов. — Я ведь, помню, как сам им косички заплетал, а теперь им уже по семнадцать, красавицы! У одной даже приятель есть — тоже с ней был в ресторане. Хороший парень, мне понравился.
— А вторая?
— Вторая серьезная, собирается стать врачом. Мы с ней весь вечер танцевали, беседовали обо всем на свете.
— Смотрите, чтобы не влюбилась в вас, — пошутил Тихомиров, — вы ведь молодой, красивый, элегантный — закружите голову собственной дочке.
Самсонов смутился.
— Знаете, возможно, вы правы — я, кажется, сделал глупость. Перед отъездом в Париж страшно захотелось еще раз кого-нибудь из них увидеть — подъехал к выходу метро, из которого они обычно выходят, и стал ждать. Тут ее и увидел — она провожала своего двоюродного брата. Потом пошла, а я подъехал, пригласил сесть в машину. Часа полтора, наверное, катались по городу и общались. Знаете, такая умница, такая замечательная девочка, у меня просто сил не было с ней расстаться — поверите, на поездку в Париж хотел плюнуть! Но мне под конец тоже показалось, что я пробудил в ней не дочерний интерес — хотела даже, чтобы я ее поцеловал, губки подставила. Конечно, поцеловал — в лобик и в щечку.
Алексей покачал головой.
— Тогда вам уже по-другому нельзя — или признаться им, или вообще больше туда не показываться. У девчонок ведь как — вобьет себе в голову, что кто-то ей нравится, и начинает ночами замки строить. А если этот человек целоваться с ней не хочет, отстраняется, так сразу мысли: «Почему? Значит, я ему противна. А вдруг я не такая, как все?». И прочее. Особенно у серьезных так бывает. У меня одна дама стриглась, психолог, так она рассказывала, что это называется «комплекс». Говорит, потом время, конечно, лечит, но след на всю жизнь может остаться.
Побледнев, Самсонов вскочил и в волнении заходил по комнате.
— Вы правы, тысячу раз правы! — воскликнул он. — Надо взять себя в руки, больше я к ним не покажусь, не позвоню, даже близко не подойду! Конец! Я умер и должен себя вести, как подобает мертвым.
— По мне, так лучше бы признались — со спокойной душой расцеловали бы дочек, с сыном о жизни поговорили. У вас ведь еще двое деток есть?
Стиснув зубы, Самсонов покачал головой и бессильно упал в кресло.
