А они не отвечают. Значит — не понимают по-русски. Вот несчастье! Тогда один из алеутов выходит вперед и говорит что-то. Мы слышим: рыба, зима, сторож и еще какие-то перековерканные русские слова. Все-таки кое-как понять можно.
Битый час стараемся понять друг друга. Наконец поняли.
Оказывается, мы спустились в бухту Ватерполо. Трое алеутов сторожат бараки; летом здесь рыбные промыслы. А сейчас, к зиме, все пустует.
В это время на вершинах скал снова кто-то заплакал. Нам стало жутко. Но алеуты стоят — и ничего. Мы опять приступили к «русскому» алеуту.
— Что это такое?
Допытались: лисицы.
Этот остров — заповедник. Лисицу на нем не трогают. Развелось их множество. Когда лисицы почуют что-нибудь любопытное — приходят к морю, лают и плачут. На этот раз лисицы заинтересовались нами.
— Хорошо еще, что не смеются, — сказал Фуфаев.
Он всегда острит.
Но как же нам выбраться из этой проклятой бухты?
У алеутов есть катер.
Великолепно.
А в 25 милях от Ватерполо — радиостанция.
Мы спасены! Сейчас же Шестаков и я едем на радиостанцию. А дядя Том и Фуфаев пусть сторожат самолет.
К вечеру Шестаков и я приезжаем на станцию. Посылаем радиограмму в Сиэтл. Мы просим новый мотор.
На нашем лететь нельзя.
Ночью ревет буря. Обратно ехать невозможно. Мы боимся, как бы не унесло дядю Тома с Фуфаевым в океан.
Чуть свет — спешим обратно... Все время налетают шквалы. Океан бросает на берега огромные волны.
Живы ли наши пилоты? Мы со страхом смотрим в даль. Вон — бараки, а вон пляшет что-то на волнах у скал. Это самолет.
Самолет оказался невредимым, и пилоты живы.
Вылезаем, а на берегу лежит убитый медведь.
Мы даже назад отскочили.
Это что такое?
— Неужели на вас медведь напал? Как вы его убили?
А они смеются.
— Нет, — говорит дядя Том, — вы уехали, а через два часа алеуты волочат нам медведя. Они поит ли на охоту и убили его: медведей здесь много. Алеуты преподнесли его нам в подарок.
Мы отведали медвежатины и завалились спать.
Только через три дня быстроходный катер привез новый мотор. Но как же нам поднять и поставить его? В моторе 480 килограмм. Самолет танцует на волнах. У нас нет никаких приспособлений, даже канатов мало. И потом, кроме Фуфаева, никто ничего не понимает в моторе, не знает, как с ним обращаться.
Задача трудная.
Мы принялись за работу.
Мы похожи на акробатов. Только у них под ногами — сетка, а у нас — волны. Не удержишься — и в воду.
Пар валит от всех. Мы рады, что дождь и волны поливают нас: прохладней.
Провозились весь день — а мотор не поставили.
Три дня прошло — работа идет к концу.
А на четвертый день моторы загудели.
От радости чуть не пляшем.
Скорей! Скорей! Летим!
Усталости — как не бывало. Наоборот — снова появились силы. И хотя опять буря встречает нас и треплет, но мы твердо знаем, что долетим.
Через шесть часов садимся в тихую бухту Сиэтла. На берегу — огромная толпа. Мы еще не успели остановиться, а уже американки с цветами в руках, подобрав кое-какое платье, побросались в воду и спешат к нам.
Толпа вытащила нас из самолета. Нас кидают вверх, кричат. Мы беспомощно переворачиваемся в воздухе. Наконец, в истерзанных одеждах нас доставляют на берег.
Уж не знаю, кто сильнее истрепал нас — буря или американцы.
Мы прилетели в Америку.
— А как же ты говорил, что не прилетели? — удивилась Лида.
— Ну разве мы прилетели? Нас пронесло. Это будет вернее. Сколько раз счастье помогало нам.
— Ну! Я думала, вы правда не прилетели.
— Борис, — сказал Алеша. Мы все обернулись: в голосе у Алеше был страх. — Ты говорил про алеутов. А разве алеуты не едят людей?
— Нет. Не думаю.
— А вас они не хотели съесть?
— Не заметил. Все, что мы оставили им съедобного, — это зуб дяди Тома. Он у него очень болел, и я выдернул его веревкой. Это была единственная кость, которую мы бросили на Алеутских островах. Но алеуты, кажется, ею не воспользовались.
— А как же... — хотел было еще спросить Алеша, но я перебил его.
— Брось глупости спрашивать! Борис, говори дальше.
— От самого Сиэтла начались новые несчастья. Куда бы мы ни прилетели — банкет. Сиди и слушай и отвечай. И все нам очень рады, и мы всем рады.
Мы гораздо больше часов просидели, чем пролетели.
Начинается это так. Спускаемся над каким-нибудь городом. Внизу — толпа. Значит — надо как-нибудь извернуться и не попасть ей в руки, — а то растерзают. Как только вылезем из аэроплана — сами себе уже хозяева.
Организуется митинг. Мы стоим на каком-нибудь возвышении, а вокруг нас куда ни взглянешь — кипит толпа. Мелькают флаги, цветы, в воздух летят шляпы, котелки, кепки. Американцы бурно приветствуют нас и наш Союз... Постепенно, шум смолкает — ораторы говорят речи. Они указывают на достижения нашей авиации, указывают на наш перелет и говорят, что он один из самых грандиозных. Вновь восторженная толпа приветствует эти слова. Друзья СССР поют интернационал.
Нам преподносят разные предметы, как знак единения трудящихся двух стран: то большая бронзовая доска с выдавленной надписью, то небольшая модель аэроплана или еще что-нибудь.
После митинга — банкет.
