Они продолжили заниматься своим делом, а принцесса прошлась вдоль стен, любуясь картинами. Живопись — не музыка. Всегда понятно, что изображено на картине. Вот Пан и нимфы, вот Медуза Горгона тщетно страшит Персея, вот Одиссей с Цирцеей, вот Купидон лобзает Психею. Лотти любила понятное, а о чем сонаты и сюиты можно только догадываться, и что-то поднимается в груди, а названия этому нет, отчего становится тревожно. Будто в тебе начинает шевелиться некое иное существо, и кто знает, на что оно способно.
На еще не расчехленной couchette слегка колыхались складки ткани, будто колеблемые ветром, однако сквозняка в зале не было. Заинтригованная, Лотти подошла и приподняла полотно.
Из-под него выскочили и кинулись врассыпную стремительные серые тени.
Мыши! Много!
Подавившись криком, девочка впрыгнула на кушетку и лишь там, уже в безопасности завизжала.
Мышей он боялась люто, до судорог. Юркие, зловещие существа были из подземного мира, куда не проникает свет, где тлеют мертвые кости и таится всякая скверна.
В Людвигсбурге было много жуткого, но мыши там не водились. То есть когда-то в прежние времена они кишмя кишели, как во всех старых дворцах и замках, но бабушка тоже не выносила мерзких грызунов. Она привезла со своей родины, из Англии, кошек, они расплодились и бродили повсюду. Из-за этого в Людвигсбурге неприятно пахло и можно было по неосторожности наступить в то, что остается от кошек, но лучше уж это чем
— Не бойтесь, ваше высочество, они попрятались. Пока мы здесь, не вернутся, — сказал лакей, протягивая руку. Но Лотти не хотела спускаться. У нее отчаянно колотилось сердце. — Их тут пропасть, ваше высочество. Из погреба лезут.
— …Я… не буду… здесь… жить, — еле выговорила принцесса. — Если я у себя в комнате… увижу… это, я умру…
— Не увидите. Наверх мыши не добираются. Видели, какие высокие на лестнице ступеньки? По пятнадцать дюймов. Нарочно, чтоб мыши не могли впрыгнуть. А тут внизу — да, самое ихнее раздолье. Из погребов лезут. Но, как я уже сказал вашему высочеству, они от шума прячутся. Эти, видно, не успели, когда мы с Лизеттой вошли.
Немного успокоившись, Лотти спрыгнула на пол и скорее кинулась назад, к лестнице с ее превосходными высокими ступенями. Решила для себя, что впредь, выходя из дому или, наоборот, возвращаясь с улицы, будет проскакивать через переднюю, не глядя по сторонам, очень быстро.
Вот самое нехорошее место в новом обиталище и определилось. Осмотр дома окончен. Пора возвращаться наверх. Сейчас начнутся уроки.
Мадемуазель Бурде была старая дева, по-настоящему старая, лет сорока или пятидесяти. Лотти еще не научилась разбираться в оттенках пожилого возраста. У женщин он начинается много раньше, чем у мужчин, потому что — так говорила бабушка Матильда — мужчина подобен фрукту, а женщина цветку. Цветы увядают быстро, к тридцати дама уже напоминает засушенный бутон, еще быстрей отцветает не вышедшая замуж барышня.
Госпожа Бурде появилась, когда герр Финек и фрау фон Крастовиц не согласились ехать к французам — и слава богу: учитель бил по пальцам линейкой, а гувернантка, девочки прозвали ее «Гусыня», шипела и щипалась. Мадемуазель Бурде согласилась быть и учительницей и гувернанткой. Арифметику, историю и географию она преподавала скучно, из книг Лотти узнавала про эти увлекательные науки намного больше, но уроки натуроведения и Закона Божия были хороши. Должно быть, живя в высоких Альпах, лучше узнаешь природу и Всевышнего.
Герр Финек не разрешал задавать вопросы про Бога, требовал учить катехизис и псалмы наизусть, а мадемуазель давала домашнее задание: приготовить Господу вопрос и отвечала либо по Священному Писанию, либо сама. Поэтому Лотти часто думала про Бога.
Был у нее приготовлен вопрос и сегодня.
Сначала мадемуазель, как обычно, объяснила тему урока: «Цель человеческой жизни». И, тоже как обычно, начала вопросом к ученице:
— Ради чего, по мнению вашего высочества, живет человек?
— Смотря какой, — подумав, ответила девочка. — Короли — чтобы хорошо править, дворяне — чтобы верно служить королям, крестьяне — чтобы усердно трудиться, купцы — чтобы честно торговать. А принцессы — чтобы быть послушными и никогда не терять выдержки.
Она была довольна своим ответом. И учительнице он должен был понравиться, особенно про принцесс — Лотти повторила слово в слово то, что мадемуазель твердила по десять раз на дню.
— Нет. — Лоб госпожи Бурде, узкий и желтый между белым чепцом и большими железными очками, нахмурился. — Все люди — короли с принцессами, крестьяне, кто угодно — живут на Земле для одного и того же. Чтобы спасти свою душу. Бог простирает каждому с небес Десницу, но в ответ человек должен тоже протянуть свою руку, приподняться на цыпочки. Если дотянется и крепко ухватится — спасется. Нет — душа сорвется вниз, в темный подвал и будет ждать там, в тоске и ужасе, Страшного Суда.
Лотти содрогнулась, представив, как проваливается в погреба под парадной залой, про которые рассказал лакей. К серым мышам.
