Но приобщиться к société у Лотти не получилось. Для сверстниц она была «Mademoiselle Grands Airs11» с собственной комнатой и горничной, да немка, да еще освобожденная от черной работы. Пансионерки, согласно заветам Жан-Жака Руссо, должны были обслуживать себя сами.
Госпожа Геру вошла в большую комнату с низким потолком — шесть железных кроватей с одной стороны, шесть с другой, — девочки вскочили, склонились в низком книксене.
— Это Шарлотт де Вюртемберг, которую вы впрочем знаете. Теперь она будет жить здесь, — вот и всё, что сказала начальница.
Потом, подумав, прибавила, обращаясь к девочке с небрежно заколотыми блекло-серыми волосами (опущенного лица было не видно):
— И глядите у меня, графиня. Без фокусов. Если что — спрошу с вас.
Мадам вышла, девочка, которую она назвала «графиней», распрямилась и оказалась Жозефиной Вальтэр, предводительницей бедных бонапартисток-«аристократок». Эту остролицую, веснушчатую, вечно с кем-то бранящуюся скандалистку Лотти всегда обходила стороной. Вальтэр же за все время не сказала принцессе ни единого слова, лишь кидала неприязненные взгляды. Про себя Лотти называла ее «Грызунья» — Жозефина носила в кармане кулек с сахаром и всё время им хрупала, любила сладкое.
Ничего не произнесла она и теперь, лишь молча кивнула на кровать около самых дверей, и отвернулась к остальным, будто Лотти здесь и не было.
— Ни пули, ни ядра, ни сабли моего отца убить не могли, — продолжила Грызунья рассказ, очевидно прерванный появлением начальницы. Девочки внимательно слушали, не обращая внимания на новенькую. — Он был много раз ранен, весь в шрамах, за это солдаты прозвали его Notre Balafré12, но из всех боев и сражений он возвращался живой.
Грызунья была дочерью знаменитого кавалерийского генерала, графа империи. Полностью ее звали Жозефина-Наполеона, о чем она с вызовом всякий раз говорила учителям, когда те называли ее только первой половиной имени. Потому-то мадам Геру и обратилась к ней по титулу, не желала попадать в конфуз. Упоминания об «узурпаторе» в пансионе были под запретом.
— …Отца сгубила подлая и коварная страна Россия. Сто раз наши герои громили и обращали в бегство русские полчища, одержали победы во всех битвах, сожгли дотла их главный город Моску, которую русские трусливо сдали без боя. Но пришла страшная скифская зима, когда земля замерзает и превращается в лед. Сначала погибли лошади, потом стали падать люди. Отец подорвал здоровье, заболел и умер. Обожавшие его солдаты доставили тело на родину. Теперь оно в Пантеоне…
— Мой дядя тоже был в Великой Армии и не вернулся из России, замерз там в снегах, — сказала полная, некрасивая девочка, фамилию которой Лотти еще не запомнила — на уроках толстушка всегда помалкивала. — Ужасная страна. Непонятно, как там живут люди.
— А они не совсем люди, Софи. Во всяком случае не такие люди, как мы, — повернулась к ней Жозефина-Наполеона. — Я видела русских как тебя сейчас. Когда они захватили Париж, в нашем особняке — а у нас был большой и красивый дом на Елисейских Полях — без спросу поселился принц Константен, брат их царя Александра. Русские опустошили весь наш винный погреб. Напиваясь допьяна, они стреляли из пистолетов по картинам и рубили саблями мебель. А принц был кругломордый и курносый, похожий на свинью. Это русская кровь, они там все такие.
— Загадочная нация, — молвила Эжени Ридо, отличница. — Про них много веков, со времен Геродота, ничего не было слышно, а потом они полезли в Европу, будто гунны, и теперь все только о них и говорят. А толком никто не знает, что такое Россия и чего от нее ждать.
Лотти решила: вот момент, когда я могу показать себя в выгодном свете. Ей было что рассказать про Россию.
— Русский принц Константин — сын нашей вюртембергской принцессы Софии-Марии-Доротеи, это сестра моего деда короля Фридриха. Я многое знаю о русских, мне рассказывал о них papá…
Обратить на себя внимание ей удалось. Все оглянулись.
— Знаем, — презрительно перебила Вальтэр. — Император сделал ваше паршивое герцогство королевством, а в тринадцатом году вюртембержцы отплатили за это изменой и переметнулись к врагу. Ваш папаша служил русским дикарям. Вы дочь предателя! Не разговаривайте с ней, девочки. Считайте, что ее нет. Там, в углу для нас — пустое место. А кто скажет немке хоть слово, та мне больше не подруга.
Все опять отвернулись.
Это плохо, но не самое худшее, сказала себе Лотти. Оставят в покое — и пусть. К одиночеству мне не привыкать. Мой дракон всегда со мной.
Сходила в прежнюю комнату за вещами, вернулась, стала обустраиваться. Вдоль стены тянулся длинный платяной шкаф, разделенный на секции, по одной напротив каждой кровати. Повесила туда сменное платье, положила нижнее белье, поставила выходные туфли, которые за весь месяц ни разу не надела — ведь по выходным она оставалась в пансионе.
