Поцеловал младшую, погладил по голове старшую и удалился, победоносный и блистательный, звеня шпорами — он собирался на верховую прогулку. Сзади стучал каблуками раззолоченный адъютант, чуть поотстал важный господин в цилиндре, скучливо кивая лопочущей что-то госпоже Геру.
Учитель потянулся за начальницей.
Девочки остались одни.
Лотти по-прежнему стояла перед доской, исписанной латинскими фразами. На нее смотрели, но никто не сказал ей ни слова. Потом собрались кучками, начали шушукаться.
Между рядов шла Вальтэр, глядя прямо перед собой. Губы ее больше не дрожали, они были плотно сжаты.
Она идет ко мне! — подумала Лотти. Но Жозефина-Наполеона даже не взглянула. Взяла тряпку, стала стирать с доски. Никто кроме принцессы на нее не смотрел.
Не очистив доску, а лишь размазав по ней мел, Вальтер поднесла тряпку к окну, где собрались в кружок ее подруги по дортуару.
— Плюнь! — сказала она одной. — Давай-давай, не жалей слюней. Теперь ты. Ты. Ты.
Девочки послушно плевали. Остальные заоборачивались. Разговоры прекратились.
Лотти наблюдала с тоскливым ужасом. Сейчас снова произойдет что-то гадкое. Зачем, зачем она не избавилась от крысы, когда это было возможно? Попечитель уехал, papá здесь больше не появится. Мадам Геру теперь заговорит по-другому…
Так и есть! Вальтэр направлялась прямо к ней.
— На. — Протянула тряпку. — Хлестни меня по роже. Я заслужила.
— Мне довольно того, что… ты это предложила, — тихо произнесла принцесса. Раньше она обращалась на «ты» только к Паули.
— Тогда мир?
Помедлив, Лотти пожала протянутую руку. Рукопожатие для нее тоже было первым в жизни. Принцессе по руке бьют линейкой, иногда руку с поклоном целуют, но не жмут.
— Пойдем поболтаем. Хочешь сахару?
На запачканной мелом ладони лежал бело-серый кусочек.
— Спасибо.
Крупицы захрустели на зубах, словно толченое стекло. Лотти никогда не пробовала ничего вкуснее.
С добрым утром, любимая.
Иди, включай магнитофон. Сегодня твой день начнется опять с баховского адажио, но с другого — из «Пасхальной оратории». Оно тоже печально, но градус этой печали чуть ниже. Она не уйдет совсем, она будет с тобой всегда, ты привыкнешь к ней. Постепенно, со ступеньки на ступеньку, она вытеснит горе. Нельзя испытывать одновременно оба эти чувства. Печаль — укрощенное, побежденное горе. Я знаю, ты не хочешь, чтобы твое горе ушло, да это кажется тебе и невозможным. Но жить, когда сердце разрывается, совсем нельзя. Не возражай, не спорь. Просто делай как я прошу. Последняя воля покойного и всё такое. Мы же договорились.
Перевернешь страницу после Баха. Хорошо?
Опять стихотворение Георгия Иванова. Я читаю много поэзии в эти дни. Стихи, как и музыка, в моем нынешнем состоянии помогают лучше, чем философские трактаты или религиозные тексты. Я пробовал и то, и другое, пытаясь обрести понимание, покой, не знаю, утешение. Нет, умствования мудрецов и упования на божий промысел не находят во мне отклика. Но это стихотворение, не пытаясь объяснить необъяснимое, попадает прямо в меня, очень точно передает чувство, которое я так остро испытываю.
Иванов пишет про эмиграцию. Я не знаю, что такое смерть. И я ощущаю ее как вынужденный отъезд с Родины, навсегда. Но не в Константинополь и не в «глухую европейскую дыру», а именно «навстречу полярной заре». Мне нестрашно, нисколько нестрашно, но сжимается сердце от предстоящего прощания.
А теперь возьми этот листок и сожги его. Облегчения ты не испытаешь, однако в огне есть магия. Ты ощутишь ее. Но не застывай на месте. Я придумал тебе особенный день. Он ждет.
Вперед!
Сегодня мы сделаем еще один шажок от глухого одиночества к восстановлению контакта с окружающим миром.
Вчера с тобой говорила природа, и ты почувствовала, что она тебя не бросила и не оставила.
На третий день ты посмотришь на мир живых существ — таких, к каким проще всего ощутить симпатию. И от которых исходит радостная энергия жизни — то, чего нам с тобой больше всего не хватает.
Никаких дел сегодня не будет. Все перенеси на завтра. К ежедневнику даже не подходи. У тебя выходной.
