Это жизнь не хочет меня отпускать. Хватает за рукав. Дурак, на кой тебе головой вниз? Оставайся. Будет тебе и Париж, и кишмиш, и много всего другого, не только плохого, но и хорошего. А так — ничего не будет…
Следующая мысль была того пуще. Так и помрешь мальчиком-одуванчиком, не попробовав по-настоящему этого самого? Расшибить себе башку можно и после. Завтра не ходи на день рождения, иди к Мэри. А потом… потом видно будет.
С минуту он стоял в неподвижности.
Потом с улицы донеслись три автомобильных гудка. Эсэсу надоело ждать.
Марк ничего не решил и больше ни о чем не думал.
— Дуу-дууу-дуу! — звал его Рок. — Дуу-дуу-дуу!
И он просто пошел на зов, как был — в рубашке и домашних тапочках. Какое-то непонятное чувство раздувало грудь, так что было трудно дышать. И горячо.
На этот раз Эсэс не открыл дверцу, а сердито крикнул через опущенное окно:
— Ждать заставляешь! Семь минут десятого уже! Чего застыл? Садись!
Марк садиться не стал. Облокотился о дверцу, заглянул внутрь. Посмотрел на «куратора», будто видел впервые. Каким-то другим взглядом, словно прочистившимся.
Не шибко умный, скверноватый мужичонка со скошенным подбородком, нездоровыми подглазными тенями, странно подвижными, словно ежащимися плечами. Тоже еще Сатана. Так, мелкий бес.
— Ты чего такой загадочный, Максимка? — удивился Сергей Сергеевич. — Поддатый что ли? Давай, давай, загружайся. Вот конверт, в нем тысяча франков. Пощупай, скоро такими бумажками собственные командировочные получишь. Ведомость сейчас достану. Да пошевеливайся ты!
— А идите вы на хер, — сказал Марк, сам удивляясь своему спокойствию.
— Что!?
Чего я с ним на вы-то, подумал Марк и поправился:
— Иди на хер, мразь. Не буду я на тебя шестерить. И ни на кого не буду. В жопу себе свой конверт засунь.
В жизни не говорил ничего более красивого.
Эсэс моргнул. Нервно задергался край рта. Потом губы расползлись в угрожающей усмешке, блеснули желтые зубы.
— А, вон оно что… Ну, в жопу засунут тебе, Максимка. И совсем не конверт. В «пресс-хате», куда я тебя пристрою. Не захотел быть орлом, будешь петухом. Погуляй до завтра. Только далеко не отлучайся.
Раньше бы Марк затрясся, а сейчас только ощутил прилив злости. Мог бы дотянуться через окно — вмазал бы прямо по растянутому в поганой ухмылке рту.
— А тебя начальство трахнет прямо сегодня, придурок.
И вмазал кулаком по зеркалу — такая вдруг его охватила ярость.
Эсэс дернул рычаг, нажал ногой на педаль, «волга» рванула с места. Марк подхватил с тротуара льдышку, кинул вслед — не долетела.
Какое, оказывается, классное чувство — ярость. С нею и помирать необязательно, она вытащит. Потому что она — тоже жизнь. Вот в отце ярости совсем не было, потому и сердце остановилось. А на злости, на ярости оно сдюжило бы, еще четче бы заработало, как двигатель на мощном топливе.
Тот Марк похоже выкинулся-таки из окна. Его нет и больше не будет. Появился новый. С жарким клокотанием в груди.
Спохватился, что ноги в тапочках промокли. Побежал к подъезду. Многое надо было обмозговать, раз жизнь продолжается.
Отчим стоял на лестничной площадке, в куртке. Тоже злющий.
Увидел — сразу накинулся.
— Ты что, не знаешь, я встречаю Тину после лекции без четверти десять? Сейчас закрыл бы дверь на ключ, и топчись тут, как дворняжка! Ну, что ты зубы щеришь? Огрызнулся бы да трусишь?
Рогачов в последнее время завел привычку забирать мать из общества «Знание» — будто ребенка из детского сада, бред. Марк про это забыл.
Подумалось: не вышло врезать тому, так может вмажу по очкам этому? Тоже красиво выйдет.
Огромное было искушение, но сдержался. Во-первых, это помешает плану, который уже начинал складываться. А во-вторых, расквитаться с гадом можно и получше. Только сейчас пришло в голову.
Поэтому лишь молча улыбнулся и посторонился, сделав галантный жест: пожалуйте к лифту, ваше степенство.
Сначала додумал про план.
Облегчать гебухе работу незачем.
Собрать сумку, взять из дома все деньги, какие найдутся. Записку матери надо переделать. Темнить незачем. Так и написать: гэбэ вербует меня в стукачи, грозит тюрьмой, поэтому я пускаюсь в бега. Будет возможность — свяжусь. Можно оставить про отца и про то, что он гордился бы. И про Рогачова написать: слушай, гони ты этого вурдалака, он для своей писанины из живых людей кровь сосет, в том числе из тебя.
Так. Ночной электричкой до Коломны. Оттуда до Рязани. Потом еще куда-нибудь, широка страна моя родная. Пусть попотеют, суки, побегают. Мой адрес — Советский Союз. Кстати не такой уж я опасный преступник, чтоб во всесоюзный розыск объявлять. Ничего. Живы будем — не помрем.
И не стал про это больше думать. Решено.
Переключился на приятное. На то, как поквитаться с отчимом.
В морду дать — фигня. Надо бить туда, где больней всего.
Ты стал такой гнидой из-за своего гребаного романа?
Шиш тебе, а не роман.
Какое же наслаждение испытывать ярость! И знать, как ее выплеснуть.
Ящик письменного стола, само собой, был заперт, но Марк сходил за молотком и стамеской. Фигак, фигак! Открыл.
Сейчас будет небольшой костерок.
