Природа учит жрать слабых и бегать от сильных. Не делиться своим и отбирать чужое. Лелеять собственные интересы, игнорируя чужие. И так далее, и так далее — диаметральный контраст с правилами благородства по всем пунктам.
Это вроде бы значит, что, согласно непреложному закону естественного отбора, всё благородное обречено на гибель и уцелеет только тараканья приспособляемость? Но ведь такого почему-то не происходит. То есть на каждом сантиметре верх берет Таракан, а оглянешься назад и видишь, что дорога цивилизации, пускай кривая и ухабистая, все же ведет вверх.
Как горько, что моя Е.П. начисто забыта страной, для которой она столько сделала. Крепостное право вроде как отменилось само собой, «под давлением народных масс, из-за страха царизма перед новой пугачевщиной». И Консерватория возникла непонятно по чьей инициативе. И традиция деятельной помощи обездоленным. И «Красный крест». И многое, многое другое.
Сколько, оказывается, может сделать один человек за не очень-то длинную жизнь! В 1830 году Чаадаев с безнадежностью пишет о России, «стране рабов, стране господ»: «Эпоха нашей социальной жизни… наполнена тусклым и мрачным существованием без силы, без энергии, одушевляемом только злодеяниями и смягчаемом только рабством. Никаких чарующих воспоминаний, никаких пленительных образов в памяти, никаких действенных наставлений в национальной традиции». А в год смерти Е.П. (1873) в России есть уже многое, чем можно гордиться: великая литература, музыка, широкая благотворительность, зачатки народного образования, журналистика, независимый суд, невиданные прежде свободы — и ни одна, буквально ни одна благая перемена не произошла без участия моей героини.
Какая же скотина академик Благой! «До замужества захудалая немецкая принцесса, Елена Павловна, попав в Россию, пыталась и сама играть роль маленькой Екатерины II… По-видимому, она занимала несколько особую позицию и по отношению к реакционному курсу николаевщины и даже была не прочь поиграть в либерализм». Правильно Мандельштам обозвал его «Митька Благой — лицейская сволочь, разрешенная большевиками». А как он, гнида, отзывается о попытках Е.П. спасти раненого Пушкина, так ее ценившего и любившего! «Трудно сказать, насколько все это искренно и насколько подсказывалось взятою ею на себя ролью «высочайшей» покровительницы литературы и искусств». Вот где подлейшее, низменнейшее тараканство! А всё потому, что великая княгиня ни в коем случае не может быть изображена в положительном свете. Даже вопреки абсолютно неопровержимым фактам.
Я сейчас внимательно читаю новости из Испании не только потому что надеюсь попасть в эту страну. Там происходит нечто очень интересное, накладывающееся на описываемую мной «революцию сверху» 1860-х годов, которая развернулась в значительной степени благодаря Е.П.
И вот о чем я думаю.
Я не верю в то, что свободу способно принести народное восстание. Во всяком случае не в стране, которая никогда ничего кроме тирании не знала. Будет кровь, будет хаос — и потом новая тирания.
Превратить замордованную, униженную страну в свободное общество без крови и хаоса — задача невозможно трудная, мало кому в истории удававшаяся. Выполнить ее способна разве что стремящаяся к благу, но при этом очень расчетливая и осторожная верховная власть. Может быть, молодой король Хуан Карлос — это испанская реинкарнация моей Е.П.? Вот кому никогда не изменяли такт, терпение и выдержка. Ах, если бы она была правящей императрицей, а не всего лишь великой княгиней! Вся история России, уверен, пошла бы иначе.
По мере того как роман движется к финалу, я всё чаще задумываюсь о дальнейшей его судьбе. Тут две проблемы. Первая — композиционная. Нужно придумать какое-то обрамление, какую-то оболочку, которая придаст архаичному, оторванному от современности повествованию актуальность, заставит читателя ощущать живую связь с героиней и описываемыми событиями, такими далекими. Нечто контрастное, дающее остро почувствовать хрупкость и незащищенность красоты, цивилизованности, всего разумного и доброго, но отнюдь, отнюдь не вечного.
Вторая проблема — практическая. Где эту со всех сторон странную книгу издавать? Наши издательства покрутят пальцем у виска. На кой, скажут, нужны советскому читателю княгини-герцогини? Но если и переправить рукопись за кордон, там тоже пожмут плечами. Им нужна злободневность, политическая острота, а тут что?
Завтра Тина гонит меня на какое-то сверхсовременное чудо-обследование, просвечивать легкие на единственном в СССР рентгеновском томографе, черт знает что это такое. Обещал — схожу. А потом съезжу к Гривасу. Надо, чтобы он, когда окажется в Америке, рассказал про роман в «Ардисе». Пусть они сами ко мне обратятся, тогда будет проще. А они обязательно обратятся. Напечатать у себя Марата Рогачова для них будет событием. Еще один совписовский мамонт «выбрал свободу». Тогда — семь бед один ответ — можно будет отдать им и роман про Сиднея Рейли.
