Если бы я могла вызвать дух Игогоши, этого новосела мира теней, я задала бы ему один-единственный вопрос: какого черта он устроил тайную фотосессию, отщелкав в результате двести пятьдесят шесть мегабайт моих обеденно-прогулочных фотографий?!
«Ты уверена, что это он?» – больше для порядка, чем из недоверия, спросил внутренний голос.
Я была в этом уверена – уж очень красиво всё сходилось!
«То есть ты думаешь, что ненормальный фотограф Игогоша увидел тебя в кафе, где ты обедала с Максом, и так пленился твоей красотой, что потащился по пятам за тобой по улице? И на ходу без устали щелкал фотоаппаратом! – зачастил сообразительный внутренний голос. – Следом за тобой он дошел до кассы ТЮЗа, где ты купила билет на первоапрельский спектакль, и вскоре обнаружил, что карточка памяти его камеры заполнена».
Я кивнула, припоминая, что в очереди к окошку билетной кассы позади меня и в самом деле стояли какие-то любопытные мужики – в лицо мне засматривались, через плечо заглядывали в билет (я, правда, тогда подумала, что они норовят поглазеть в вырез моей блузки). Физиономий прилипал я не помнила, но ретроспективу событий видела совершенно четко.
Итак, чтобы срочно очистить память фотоаппарата, Игогоша метнулся в ТЮЗ к своему другу Борюсику, и тот от собственного имени попросил театрального сисадмина сбросить мои фотки в свой компьютер. Однако продолжить съемку Игогоше, по всей видимости, не удалось: пока он решал проблему с техническим обеспечением, я уже ушла из ТЮЗа.
«Но горе-фотограф обоснованно надеялся вновь увидеть тебя в театре первого апреля! – тарахтел внутренний голос. – Ведь ты же купила билет на вечерний спектакль! Купила, но не пошла, потому что подарила свой билет Лушкиной…»
Тут я вспомнила, что еще несколько дней назад собиралась расспросить о личной трагедии Галины Михайловны Лушкиной Максима Смеловского. В тот роковой день, когда Элечка Лушкина погибла, а ее матушка угодила в больницу, в «ЮгРосе» вынюхивала подробности ЧП Максимкина съемочная группа, а я свято верю в великую пробивную силу боевой двойки «репортер+оператор»: ушлые ребята с камерой и микрофоном по части «до чего докопаться» способны конкурировать с бульдозером.
Я утащила из прихожей телефон и закрылась с ним в своей комнате, но дверь запереть не успела: пришла мамуля с докладом. Она выполнила поручение и поговорила по телефону с Антониной Трофимовной Зайченко из наробраза. Чиновная дама была неожиданно мила и в высшей степени любезно ответила на мамулины вопросы. По словам Антонины Трофимовны, она из ВИП-ложи дважды видела, как в первом акте гадкого спектакля из зала уходили женщины, не сумевшие преодолеть естественного отвращения к происходящему на сцене безобразию. Первая такая неженка покинула свое место в первом ряду тридцать первого марта, а вторая ушла из третьего ряда первого апреля.
– Мне стоило большого труда не спросить ханжу Зайченко, чего ради сама она, такая большая ревнительница природной женской скромности, ходила на безобразный спектакль день за днем, как на работу! – съязвила мамуля. – Я бы на ее месте либо не клеймила позором представление, либо уж помалкивала!
– Ты бы на ее месте, я бы на ее месте…
Я замолчала.
– Ладно, Дюша, я тебя оставлю, мне пора садиться за рукопись! – Не заметив, какое шокирующее впечатление произвел на меня ее доклад, мамуля упорхнула к себе.
«Первое апреля, третий ряд! – возбужденно загомонил мой внутренний голос. – Ты соображаешь?!»
Я соображала, да так усиленно, что мозговые извилины от перенапряжения скрутило спазмом. Из-за этого я совсем забыла, что с безнадежно влюбленным Максом нужно обращаться так же бережно, как с тухлым яйцом (иначе не оберешься воплей на тему: «Ах, ты меня совсем не любишь, не ценишь, просто используешь!»), и приступила к теме, опустив ритуальные фразы: «Привет, как дела, я так соскучилась, когда увидемся?» и тому подобное. И вот верно говорят: «Не было бы счастья, да несчастье помогло»! Моя бесцеремонность Смеловского задела, и на прямой запрос относительно интимных подробностей жизни Лушкиной Галины и смерти Лушкиной же Элечки не обласканный кавалер обиженно огрызнулся:
– А чего ты меня об этом спрашиваешь? Узнай у своего любимого босса.
– Сколько раз тебе повторять, Бронич мне никакой не любимый! – рассердилась я.
Смеловский склонен сильно преувеличивать роль субординации в любовных историях. Макса самого, как шефа службы новостей, то и дело пытаются охмурить практикантки и стажерки, жаждущие прорваться на голубой экран, вот он и думает, что все работающие женщины мечтают спать со своими шефами.
– И вообще, при чем тут мой босс? Где он, а где Лушкина? – разворчалась я.
– А ты разве не знаешь? Ха, ну, ты даешь! – Макс приятно удивился моей неосведомленности: видимо, она снимала с меня подозрения в повышенном интересе к Броничу во всех его проявлениях. – Твой босс – последний уцелевший родственник Галины свет Михайловны!
