— Ну и хитрец ты, Александр Терентьевич, совсем меня запарил, хоть шинель сбрасывай…
Справа от шоссе, где должен быть поселок Ближняя Байбуга, раздалась ожесточенная пальба. "Наткнулись на фашистскую оборону, — мелькнула мысль. — Теперь их не выкурить из тепла на мороз, будут драться до последнего". Неожиданно по цепи прокатилось:
— Танки с тыла! К бою!
Роты одна за другой развернулись фронтом к Феодосии. Залегли. Внимательно оглядев горизонт, обнаруживаю танки. Они движутся из города. Чьи? Сквозь снежную пелену определить трудно. Судя по всему, наши. А вдруг фашистские? С тревогой поглядываю на бойцов. По опыту знаю: победить танкобоязнь нелегко. Однако моя тревога напрасна: ни один боец не дрогнул. Когда танки подошли ближе и мы смогли хорошо разглядеть их силуэты, я с облегчением вздохнул: советские Т-34! Вот и танкисты обнаружили нас. Передовой танк остановился. Машины, шедшие чуть позади, поравнялись с ним и тоже встали, угрожающе поводя пушками. Но пехотинцы разглядели красные звезды на башнях и с радостными возгласами вскочили, бросились к танкам. Танкисты откинули люки, выпрыгнули из машин. Пехотинцы окружили их, подхватили ца руки и стали подкидывать вверх.
Вырвавшись из объятий, один танкист крикнул:
— Кто здесь старший?
— Я! — откликнулся Николаенко и, шагнув навстречу танкисту, громко назвал себя: — Командир третьего батальона шестьсот тридцать третьего стрелкового полка сто пятьдесят седьмой стрелковой дивизии капитан Николаенко!
— Командир танкового батальона двести тридцать шестой стрелковой дивизии капитан Костенко! — представился танкист и с такой силой стиснул протянутую комбатом руку, что тот невольно поморщился от боли.
— Ладонь мою пожалей, медведь косолапый, — попытался улыбнуться Николаенко, вырывая руку. — Чем я оружие буду держать, зубами, что ли?
Костенко объяснил, что его батальон будет вместе с нами наступать на Старый Крым. Капитан Николаенко познакомил его с обстановкой. Весть о прибытии танкистов обрадовала утомленных бойцов. Они увереннее двинулись на запад. Однако вскоре танки повернули на восток ц скрылись за белой завесой снегопада. От Николаенко мы узнали, что командир танкистов получил но радио приказ поспешить на помощь 716-му стрелковому полку майора Калинина. К нам танки уже не вернулись.
Справедливо утверждают, что слухи распространяются быстрее, чем телеграфные сообщения.
— Ты слышал? Говорят, фашисты зашли нам в тыл. Семьсот шестнадцатый полк уже окружен, — сказал здоровяк Будкин тщедушному, спотыкающемуся от усталости Мигуле.
Сержант Малышко молча сорвал с Будкнна шапку, схватил его своими пальцами-плоскогубцами за ухо и, трижды пригнув ему голову к земле, сердито рявкнул:
— Не учил тебя батько не брехать? Так я тебя, дубина стоеросовая, поучу…
— Ой, ой! — взмолился боец. — Отпустите, товарищ сержант, ей-богу, больше не скажу ни слова.
— Смотри, Будкин, — Малышко погрозил пальцем, — еще раз услышу брехню, оба уха начисто оторву.
У верзилы Будкина был настолько пристыженный и по-детски обиженный вид, что Мигуля, а за ним и остальные бойцы весело рассмеялись.
— Говорил я тебе, — поучал пострадавшего тихий, рассудительный Лотков, — поменьше трепи языком: вот и схлопотал за распространение панических слухов.
— Ну ты, гужеед, помолчи, — сердито замахнулся на него Будкин, — а то получишь.
— Но-но, ты, Будкин, не хорохорься, — спокойно осадил товарища Лотков, — радуйся, что легко отделался, а то и под трибунал за такие штуки угодить можно. На войне, брат, слухи распускать — врагу помогать. А гужеедом ты, может, скорее моего земляка станешь, не покорми тебя ден десять.
Гужеедом Лоткова прозвали после того, как однажды в минуту откровения он рассказал, что в их деревне в голодный год один крестьянин до того дошел, что украл у богатого соседа кожаные гужи, разрезал их на мелкие кусочки и сварил.
— Тише! — прервал перебранку Бочков. — Слышите?
Все остановились, прислушались. Где-то позади поселка Ближняя Байбуга, в котором, как сообщил комбат, уже находились батальоны стрелкового полка майора Калинина, нарастал шум боя: доносились глухие разрывы мин, резкие выстрелы полковых пушек, пулеметная и ружейная перестрелка. Вдруг из снежной завесы на полном скаку вынеслась лошадь, позади которой, чудом не опрокидываясь, высоко подпрыгивала походная кухня, оставляя за собой густой шлейф дыма. Садящий рядом с ездовым повар левой рукой вцепился в поручень сиденья, а в правой держит перед собой, словно казак пику, большой черпак на длинной ручке.
Комсорг Гриша Авдеев, заметив стремительно приближавшуюся кухню, насмешливо крикнул:
— Ну пропали фрицы, если даже безобиднейший и тишайший наш повар самолично пошел на них в атаку!
— Стой! Куда ты, дуролом? Стой! — Митрофан Васильевич, широко раскинув руки, преградил путь скачущей лошади.
