Эвелин Хейл была на десять лет моложе своего супруга и каким-то чудом сочетала в себе утонченность и несгибаемость, доброту и суровость. Белокурые волосы она зачесывала назад, но при этом в ее внешности не появлялось ничего лошадиного, как часто бывает; одевалась она великолепно, казалась всегда накрашенной, надушенной и при драгоценностях и лишь недавно поняла, что вернувшаяся одержимость мужа ее физической привлекательностью умрет вместе с ним. На людях она относилась к нему с безразличием, омрачаемым легким намеком, будто ее раздражает все, что бы он ни делал, а это совсем не было правдой, а он, стараясь, как и она, оградить их частную жизнь от посторонних, вел себя по отношению к ней так, словно она не более чем пресс-папье. Но наедине их отношения были близкими и доверительными. В последнее время то, свидетелями чему становились их кровать, бассейн, а также пустынный пляж, стало выглядеть как отчаянная смертельная борьба. Как-то раз, вся потная, она спросила:
– Билли, что на тебя нашло? Ты что, лосось или вроде того? – А потом прошептала себе под нос, хотя они и были одни: – Ты чертова морская черепаха.
– Морская черепаха? Это комплимент?
– Думаю, да.
Он действительно ощущал себя лососем, морской черепахой или электрической лампочкой, которая ярко вспыхивает перед тем, как перегореть. Поскольку он происходил из известной семьи, от него всегда ожидали чего-то большего, меж тем как он мало чем отличался от любого другого человека. Он любил жену и ребенка, ценил красоту и роскошь своей жизни и хотел, чтобы это продолжалось и дальше. Чтобы это перешло в дар его наследникам, как он сам в свое время получил этот подарок. Мужества у него было не меньше, чем у всех остальных, но, поскольку у него не было возможности это проверить, он в себе сомневался. Сейчас ему надо было встречать дочь и ее неожиданного жениха. Он считал, что после войны прошло еще слишком мало времени, чтобы можно было позволить себе разъезжать на «Мерседесе», за исключением ночных вылазок, которые он предпринимал для поддержания автомобиля в рабочем состоянии. «Роллс-Ройс» показался ему для этой цели слишком шикарным, поэтому он появился на станции Ист-Хэмптон в темно-зеленом, блестящем хромом «МГ»[36] с опущенным верхом.
Кэтрин подошла к отцу, словно Гарри не существовало, против чего Гарри вряд ли мог возражать, особенно когда она вернулась к нему, как волна, поворачивающая назад, отразившись от дамбы. Билли протянул руку, и Гарри пожал ее. Оба нервничали.
– Устроитесь сзади? – спросил Билли, наклоняя вперед пассажирское сиденье, за которым обнаружился багажный отсек.
– Возможно, я буду немного высовываться, – ответил Гарри, строя фразу почти по-британски, под стать автомобилю. Сначала он уложил чемодан и вещи, возвращенные ему начальником станции, который был изумлен, увидев его вместе с Кэтрин, а затем втиснулся в оставшееся узкое пространство. Сиденья вернулись в исходное положение и зажали его так, что он почувствовал себя спеленатым младенцем. Когда Билли набрал скорость, Гарри высвободил правую руку и попытался поймать свой небесно-голубой летний галстук, но вскоре сдался и предоставил ему развеваться сзади, словно флаг на ураганном ветру. Билли вел машину как летчик-истребитель, поворачивая на такой скорости, что колеса визжали, прежде чем левая или правая пара на мгновение отрывалась от дороги. А на прямых участках он превращался в гонщика и мчался по пустой, к счастью, полосе так, словно был бессмертным. Они так стремительно неслись по узким улочкам через прохладный влажный воздух, подаренный вечером и морем, что несколько человек, попавшихся им по пути, промелькнули размытыми лимонно-желтыми и розовыми пятнами. Лужайки выглядели зелеными, плотными и холодными, Гарри даже захотелось их погладить. А деревья вдали, рядом с океаном, только что полностью покрылись листвой.
– Вы бывали здесь раньше? – крикнул Билли в ветер, который легко переносил его голос на заднее сиденье. Тем не менее все кричали.
– Да. У меня здесь были друзья, по колледжу.
– Я кого-нибудь знаю?
– Уотсон Диккерман?
– Из Ист-Хэмптона?
– Из Саут-Хэмптона.
– А что за колледж?
– Гарвард.
– Факультет?
– Английский. Я учился у Говарда Мамфорда Джонса, но был слишком глуп, чтобы его понимать.
– Это не имеет значения. Эвелин понравится. Я окончил Принстон, куда поступил в десятом, и никогда не был для нее достаточно хорош. Там преподавал ее отец, поэтому мы для нее котировались ниже одноклеточных. Вы в каком году поступили?
Гарри задохнулся от ветра. Его ответ прозвучал словно из-под воды.
– В тридцать седьмом.
– Гораздо моложе Виктора, он был… когда он поступил, Кэтрин?
– В тридцатом, – несколько раздраженно сказала Кэтрин. – Но Виктор был второгодником в Андовере, так что он на самом деле старше.
– Правда? – сказал Билли. – Я этого не знал.
– «Ди» по тригонометрии, «Ди» с плюсом по французскому языку, а остальное не больше, чем «Си», – сказала Кэтрин.
– Чему
– Ничему, – сказал Гарри.
