– Но не так, – отозвалась она, – как когда выходишь из моря и ложишься на кедровые доски, разогревшиеся на солнце. Два моих самых любимых места в мире – этот длинный тротуар и эспланада в парке. Мне нравится, как прямо они ведут к цели, это меня успокаивает.
– Что за эспланада? – спросил Гарри.
– Знаешь, в парке, где деревья по обе стороны аллеи соединяются высоко над головой? – Она проиллюстрировала свои слова поднятыми руками.
– Ты имеешь в виду Молл?
– Я всегда называю это эспланадой. И все в нашей семье. «Молл» похоже на «молотить», ужасный глагол, или на «молот
С тех пор Гарри тоже понравилось называть эту аллею Эспланадой. Он еще не знал, что многие слова Хейлы заменяли на другие, видоизменяли или избегали употреблять по воле Эвелин. Часто она оказывалась права исторически и логически. Эспланада, например, первоначально означала пространство между стеной замка и городом, который вырастал вокруг крепости. В Европе эспланадами называли парки и лужайки, где прогуливались нарядные люди и даже бедные могли изображать роскошь. И одновременно эти места были полями сражений и областью осад предыдущих веков. Молл в Центральном парке указывал, словно стрела, на Бельведер, точную копию шотландского замка на северном холме, отделенном озером, будто рвом. Оперением этой стрелы был центр Манхэттена, Сити. Поэтому Молл, по мнению Эвелин, был Эспланадой.
Иногда, однако, ее словесные предпочтения – навязанные Кэтрин или бессознательно усвоенные ею в раннем детстве, – были менее обоснованны и, возможно, слегка отдавали идиосинкразией.
«Я не хочу произносить новое отвратительное слово, которым обозначают комбинацию завтрака и обеда. И не стану говорить отвратительное, неуклюжее и презренное слово, которое рифмуется с вышеупомянутым отвратительным словом и относится к жеванию хрустящих продуктов, зачастую, к сожалению, медленному. Не буду произносить слово на букву П».
Словом на букву П был «попкорн», который Эвелин ненавидела. Она ходила в кино только на частные показы или на премьеры, где попкорн был вне закона. Ей не нравился его запах. Ей не нравился его звук. Ей не нравилось выходить из кинотеатра в толпе людей, руки и губы у которых покрыты прогорклым маслом. Если юная Кэтрин произносила «попкорн», Эвелин смотрела на нее с выражением ястреба, обдумывающего, что ему сделать с мышью, танцующей в открытом поле. В результате шестилетняя Кэтрин с ранцем за спиной шла в школу через Верхний Ист-Сайд, напевая себе под нос: «Попкорн, попкорн, попкорн».
На десять минут оставшись на гостевой территории один, Гарри посмотрел поверх бассейна, сейчас почти черного, на облицованный галькой дом, все окна которого светились разными цветами – красным, темно-зеленым, серым, персиковым, молочно-белым, синим, желтым, – оттеняемыми люминесцентно-белыми рамами. Прислуги он не видел, но в нескольких каминах, включая и тот, что был в его комнате, горел огонь, защищая от ночного воздуха, на берегу океана, холодного даже в июне, в огромных букетах не было ни одного увядшего лепестка или листочка, и каждый, кто хоть немного разбирался в управлении имением, высоко оценил бы организацию работ: создавалось впечатление, что садом занимался далеко не один штатный садовник.
Гарри решил не приходить как есть и сменил рубашку, а также повязал темно-фиолетовый галстук, который показался ему более уместным для вечерней темноты. С растущим нетерпением он ждал встречи с Кэтрин, хотя ее не было рядом всего несколько минут. А Хейлы казались вполне доступными. Вероятно, ужин будет мучительно традиционным и чопорным – рыба и жареный картофель, подаваемые профессионально любезными слугами. Этикет превыше всего. Обедая у Диккерманов и подобных им хозяев, он, словно перенесенный на несколько эпох вперед динозавр, всегда вынужден был обуздывать себя и приспосабливаться к неподвижности, чтобы не испугать окружающих своей громогласностью и непосредственностью, не съесть более девяти горошин и не смотреть с недоумением на тридцатиграммовую говяжью котлетку, лежащую посреди тарелки, точно Гавайи посреди Тихого океана. За время обучения в Гарварде его лишь отчасти отшлифовали и выдрессировали, да и там он часто выходил за рамки хороших манер. Но сегодня ему хотелось быть максимально дипломатичным и скучным.
Поправляя галстук, он прошел мимо бассейна с соблазнительно колышущейся темной водой. Не сумев сразу найти нужную дверь, он сначала вошел в кухню, где слаженно и быстро работали четверо слуг – двое мужчин и две женщины. Попятившись, он нашел правильный вход и прикрыл за собой дверь так осторожно, словно вставлял обратно выдернутую из гранаты чеку.
