– Любовь выжгла все, что было до нашей встречи, как если бы ты никогда к ней не прикасался. Как только мы с Кэтрин увидели друг друга, мы вычеркнули все годы, когда она была с тобой. А недавно, знаешь, что она мне сказала? Она сказала: «Виктор?» – таким тоном, словно я упомянул о домашней скотине. Она сказала, что теперь ей кажется, будто она побывала в санатории в Швейцарии или Нью-Мексико и все в ней полностью очистилось от тебя, словно ты никогда к ней не прикасался, словно она никогда тебя не знала и ты вообще никогда не существовал. Она сказала: «Когда я была с ним, это было ужасно. Это было похоже на рытье канав и мытье посуды. Я все это время была несчастна». Ну что, хорошая оценка, Вик? Знаешь, все, что мы делаем в жизни, так или иначе оценивается. И не только Бруксом Аткинсоном[50], который решает, продолжать шоу или закрыть. Твое шоу закрыто навсегда, занавес опущен, огни погасли.
– Так чем же ты все-таки занимаешься? – спросил Виктор.
– Знаешь, сколько раз меня об этом спросили за последний час? Что вы за люди?
– Возможно, мы те, кто умеет чувствовать слабину.
Они вернулись в компанию, и все выжидающе замолчали. Психиатр посмотрел на них, вздохнул и ничего не сказал. Гарри снова ощутил, как хорошо быть рядом с Кэтрин.
Стоя в стороне, он видел эту группу так, словно все они были воспоминанием. Женщины, стоявшие на солнце, были прекрасны в своих разноцветных одеждах и шарфах, ярко освещенных прямыми лучами, их шляпы и волосы колыхались от легкого бриза, который со временем унесет шляпы прочь. Они разговаривали, но он их не слышал. Издали, откуда он на них смотрел, они казались глянцевыми и горячими, словно покрытые глазурью фигурки, только что вынутые из печи после обжига. Синева за ними так потемнела от жары, что выглядела почти как ночное небо.
Он надеялся, что Кэтрин уйдет из окружения этих людей, известных в той или иной области, пусть и в разной степени, и поднимется в дневной свет настоящего, безвозвратно покинет прошлое и подойдет туда, где он стоит. У него не было никакого желания отделять ее от родителей или от мира, к которому она привыкла, но отделение уже происходило, и он видел его на картинке, открытой его взору, одновременно дробящейся и неподвижной.
Они что-то говорили ему, но он их не слышал. Художник смотрел на Гарри и понимал, что, проникнув в подлинную композицию сцены, тот остановил время, чем художник и сам занимался изо дня в день. Он улыбнулся и крепко прижал к себе дочь, наблюдая, как Кэтрин поднимается над окружающими, словно освобождаясь от уз гравитации и времени, скользит по песку и, едва ли понимая, что делает, обнимает Гарри так, точно никто их не видит, потому что всех уже давно унесло прочь.
– Кэтрин? – окликнул ее отец. – Кэтрин? Когда вы придете обедать?
Она повернулась, но не смогла разобрать его слов, потому что, как когда-то случилось и с ним, сейчас ее тоже подхватил поток.
Третий человек, вышедший из клуба, был первым, кто остановился на пороге, чтобы оглядеть улицу. У него были острые черты лица, одет он был в шляпу-панаму, белые туфли, белый костюм и черную рубашку с галстуком, который выглядел как обои в туалете заведения, где пьют средь бела дня. Он дергался, как древесная лягушка, и, казалось, вздохнул с облегчением, когда через несколько шагов его не пристрелили. Три четверти часа Гарри сидел на низкой кирпичной стене в полуквартале выше по Принс-стрит, читал «Трибьюн» и пил содовую из бутылки. Ни разу не повернув голову в сторону двери, за которой наблюдал, только поглядывая на нее искоса, он насчитал пятерых, вошедших и вышедших.
Они были похожи на гангстеров, потому что и были гангстерами, но солнечным июньским утром они выглядели как обычные люди, какими когда-то и были. За исключением того, который нервничал, они, видимо, забыли, кто они такие и в каком мире живут. С газетами под мышкой они шли по вновь пробудившимся улицам, почти как нормальные люди, и когда они видели то же, что и все остальные, – детей в зеленых клетчатых костюмчиках и с портфелями лишь вдвое меньше их самих, втекающих, как прилив, в увенчанные распятием школьные двери, тяжелые грузовики, которые рычали и грохотали, разгружаясь и загружаясь, лавочников на солнце, моющих свои тротуары, постоянно глазеющих в окна стариков, чьи локти словно приклеились к подоконникам, – когда они видели все это, то на время забывали, чем занимались и чем будут заниматься оставшуюся часть дня и ночью. Ибо они, как кошки, добывали себе пропитание по ночам.
