– Ты же не хочешь, чтобы у этой малышки помялось платьице, хоть оно старое и застиранное. А сама девочка очень даже. Прямо не девочка, а конфетка.
– Не говори так о ней, – сказал мистер Ловенстейн.
– Я говорю, как хочу, – пожал плечами коротышка.
– Это последнее предупреждение, – бросил высокий. – Никому не нужны неприятности, которых очень легко избежать. Ты нам платишь сто долларов в неделю – и жизнь прекрасна.
– Точно, – подтвердил коротышка. – Прекраснее некуда.
– Сто долларов – это большие деньги, – не отступал мистер Ловенстейн.
– Нет, – сказал коротышка. – Это совсем мало, если учесть, что может случиться с твоим кинотеатром, с тобой, с твоими работниками, с твоей жирной женой, с этой сладкой малышкой, с этим длинным дурнем… Исправлять потом выйдет дороже. И кое-что не исправишь ни за какие деньги.
Они ушли, очень довольные собой. Салли, подойдя к нам, спросила:
– Что это было, мистер Ловенстейн?
– Вымогательство, – ответил он. – Ты не волнуйся, голубушка, они тебе ничего не сделают. И ты не волнуйся, – сказал он, обращаясь ко мне. – Но сегодня я отвезу вас обоих домой.
И он нас отвез. Я не стал возражать. Я сидел на заднем сиденье, за спиной у Салли, и всю дорогу смотрел на нее и вдыхал запах ее волос сквозь тяжелый сигарный дым.
В тот вечер в своей маленькой квартирке я долго думал об этих парнях, чем-то напоминавших моего отца. Бахвальство, угрозы, самолюбование. Дрянные люди, которым нравится делать больно другим. Я беспокоился за мистера и миссис Ловенстейн, я беспокоился за Салли, и, врать не буду, я беспокоился за себя.
На следующий день я пришел на работу как ни в чем не бывало, и когда брал в буфете хот-дог – мой бесплатный обед, – ко мне подошла Салли. Она спросила:
– Эти люди, которые приходили вчера, они опасны?
– Не знаю, – сказал я. – Наверное, да.
– Мне нужна эта работа, – вздохнула она. – Я не хочу увольняться, но мне страшно.
– Понимаю, – кивнул я. – Мне тоже нужна работа.
– Ты остаешься?
– Конечно, – сказал я.
– Ты меня защитишь, если что? – спросила она.
С тем же успехом можно было попросить воробья вступить в драку с ястребом, но я кивнул:
– Даже не сомневайся.
Хотя надо было сказать совершенно другое. Надо было сказать, чтобы она сегодня же взяла расчет и начала искать другую работу, ведь все может закончиться очень плохо. Я знаю, как это бывает. Знаю не понаслышке.
Но, если по правде, я был эгоистом. Мне не хотелось, чтобы Салли уволилась. Мне хотелось, чтобы она оставалась рядом. Хотелось видеть ее каждый день, и в то же время я понимал, что вряд ли сумею ее защитить. Одних намерений мало. Берт всегда говорил, что благими намерениями вымощена дорога в ад.
В тот вечер после работы, когда Салли собралась идти домой, я сказал:
– Давай я тебя провожу.
– Мне в другую сторону, – ответила она.
– Ничего страшного. Я тебя провожу, а потом пойду домой.
– Ладно, – согласилась она.
По дороге Салли спросила:
– Тебе нравится работать киномехаником?
– Да.
– Почему?
– Неплохая зарплата, бесплатные хот-доги.
Она рассмеялась. Я добавил:
– И можно бесплатно смотреть кино. Я люблю кино.
– Я тоже.
– Наверное, это странно, но мне нравится, что я там один, у себя в кабине. Может, мне иногда и бывает одиноко, но не то чтобы совсем. Если мне надоедает смотреть один и тот же фильм или фильм мне не нравится, я все равно не скучаю. Читаю книжки. Хотя читаю я медленно. На одну книжку уходит несколько месяцев.
– Я читаю журналы и книги, – сказала она. – Недавно прочла «Землю»[28].
– Это здорово.
– Ты читал?
– Нет, я сам не читал. Но здорово, что ты прочитала. Я слышал, это хорошая книжка.
– Да, неплохая.
– Наверное, я все-таки предпочитаю кино, – сказал я. – Там больше действия, и история не тянется долго. Час или два, и ты уже знаешь, чем все закончится. Что мне еще нравится в моей работе – я смотрю на экран, на актеров в кино и знаю, что это я включил фильм. Что без меня ничего этого не было бы. Я вроде как бог у себя в кабине, и пока я не включу свой проектор, актеры не появятся на экране. Я как будто даю им приказ начать действие. Вызываю их к жизни. Звучит странно, да?
– Есть немножко, – согласилась она.
– Я вновь и вновь вызываю их к жизни, а на следующей неделе нам привозят новый фильм, и актеры из предыдущего для меня больше не существуют, но теперь у меня есть другие, и я вроде как за них в ответе. Я не управляю ими, они делают только то, что заснято на пленку, но без меня они не сделают вообще ничего. Пока я не включу проектор, кино не начнется. И если я вовремя не поменяю катушки, у них все застопорится.
– Интересная перспектива, – улыбнулась она.
– Перспектива? – переспросил я. – Мне нравится слово. Нравится, как ты говоришь.
Она озадаченно нахмурилась.
– Это обычное слово.
– Да, но ты знаешь слова, которых я не знаю. Или знаю, но не употребляю. Потому что боюсь, что произнесу их неправильно или не к месту и надо мной будут смеяться. Сейчас я боялся сказать «застопорится», поскольку не уверен, где тут правильное ударение, хотя само слово знаю. И то, что оно означает.
