На солнце или в тени полностью

В спальне он наблюдает, как она раздевается. На ней – розовая комбинация и розовый бюстгальтер. Он с трудом сдерживает возглас изумления, когда видит все это вблизи, кружевные края, которые не разглядишь издалека.

Он думал, она будет робеть, как все остальные, что он возьмет на себя роль лидера, как было всегда, но она уже лежит в постели, голая.

– Ты не хочешь присоединиться? – спрашивает она чуть ли не раздраженно.

– Хочу, – отвечает он, прикасаясь к наручникам, спрятанным в кармане, но не успевает их вытащить, потому что она увлекает его на кровать, стягивает с него брюки, ее руки шарят по его телу, словно в бреду, ее губы буквально впиваются в него, так жадно, и он не может ее контролировать, он теряет контроль над собой, он забывает о наручниках, о предвкушении крови, у него кружится голова, его трясет, как в лихорадке, и ей приходится его удержать и напомнить о презервативе, а потом все заканчивается, и он полностью обескуражен потерей инициативы, такого с ним не было никогда, он не верит, что это случилось, ведь он так тщательно все продумал.

Его партнерша уже встала с постели и надевает комбинацию. Она бросает взгляд на его поникший член и едва не соскользнувший презерватив, и протягивает бумажную салфетку.

От стыда у него горят щеки.

Как она перевернула все с ног на голову?

– Где у тебя ванная? – спрашивает он, как будто не знает.

– Вон там. Да, и не спускай эту штуку в унитаз, а то он забьется.

Он разглядывает себя в знакомом зеркале в ванной. Он столько готовился, предвкушал – и в итоге не было ничего: ни женщины, извивающейся в наручниках, ни мольбы о пощаде, ни криков, ни даже слез. Ему хочется переломить ситуацию, показать ей, кто тут главный, силой надеть на нее наручники и взять все, что ему причитается, но это не в его стиле. Он джентльмен; ему нужно, чтобы ему подчинялись добровольно – сначала, – иначе будет неинтересно. Он комкает салфетку, в которую завернут использованный презерватив, и бросает в мусорное ведро вместе с надеждами на приятный вечер.

Может быть, с ней он ошибся.

Когда он возвращается в комнату, она уже полностью одета и вертит в руках его наручники:

– Смотри, что я нашла.

Он чувствует, как у него отвисает челюсть, но ему все-таки удается произнести:

– Это просто… игрушка.

– Ты же не собирался надеть их на меня?

Он уже справился с потрясением.

– А ты бы хотела?

– Возможно, в следующий раз, – говорит она и отдает ему наручники.

– Что у тебя с пальцем? – спрашивает он, заметив пятнышко крови.

– Прищемила «молнией». Ничего страшного. – Она подносит палец ко рту и сосет ранку. – Мне надо выйти купить молока. По утрам я пью кофе только с молоком.

Она нетерпеливо переминается с ноги на ногу.

Он стоит перед ней, голый, и его бьет озноб, хотя в комнате жарко, он представляет себя восьмилетним парнишкой, гонит воспоминание о том, что ему тогда было почти четырнадцать, он обмочился в постель, мама его искупала, а потом привела к себе в спальню и уложила с собой в постель, чтобы утешить, ее рыхлое, мягкое тело обхватило его, засосало в себя, обволокло… и густой, удушающий запах ее духов… ему нечем дышать…

Он поспешно одевается.

Когда они выходят на улицу, ему не терпится убежать от нее, но она первая говорит «до свидания», быстро чмокает его в щеку и уходит по своим делам, а он стоит, смотрит ей вслед, ощущая себя дураком.

Проходит день. Второй. Он не может сосредоточиться, не может думать ни о чем другом, кроме того, как ему не удалось исполнить задуманное, как женщина перехватила инициативу, подавила его и лишила способности действовать. Он никогда не позволял им главенствовать, ему невыносима сама мысль о том, что он потратил несколько недель впустую и не получил своего – не заставил ее жалко причитать и рыдать. Что это она им воспользовалась для своего удовольствия.

Это надо исправить.

Ее окна закрыты жалюзи, но он знает, когда она приходит домой, и на этот раз он готов.

Он сидит в кресле, в одной руке – бокал с виски, в другой – дымящаяся сигара. Он ждет.

Жалюзи поднимаются, и вот она, в розовом бюстгальтере и розовой комбинации. Такой он увидел ее в первый раз.

Он берет телефон, уже собирается ей позвонить, но тут она высовывается из окна и машет рукой.

Что?!

Он рефлекторно отклоняется назад, роняет телефон на пол. Поднимает и видит, что экран треснул.

– Черт!

Женщина снова машет рукой, зовет: «Иди сюда». По крайней мере, ему так кажется, хотя и не верится, ее голос тонет в шуме вечернего города.

Она знала, что он за ней наблюдает? Знала с самого начала?

Он стоит в глубине своей темной гостиной, сжимая в руке разбитый телефон, и пытается сообразить, что происходит. А когда решается снова подойти к окну, то видит, что она машет кому-то другому… кому-то внизу? Но кому?

Он должен узнать.

Он тушит в пепельнице сигару, залпом допивает виски.

Он подбегает к ее подъезду, в висках стучит кровь, он весь дрожит. Но у подъезда никого нет.

Может, они уже поднялись.

Он набирает на домофоне номер ее квартиры, и она открывает, даже не спросив, кто там.