Чем жили люди «от мала до велика» в старинном провинциальном рабочем городке в конце 60-х – начале 70-х годов прошлого века, куда к тому же после отсидки сгоняли угрюмых ссыльных? Утлый мирок обывателей городка с его страстями и заботами, с бессмысленными в своей жестокости преступлениями и всепобеждающей любовью, прорывавшейся вопреки всему сквозь толщу безысходности, показан глазами шестилетнего ребенка. Следуя перипетиям сюжета, порой невозможно удержаться от восклицания: «Верно! Точно так же было и на заре моей юности!» или «Надо же, в моем детстве все случилось немного по-другому». Это рассказ о подлинной, а не вымышленной жизни народа в «эпоху застоя», о чаяниях людских и отчаяниях.
© Аннин А.А., 2024
© ООО «Издательство «Вече», 2024
Данный роман является художественным произведением, все персонажи которого, включая личность повествователя, представляют собой плод писательского вымысла, поэтому любые совпадения (или схожести) имен, фамилий или прозвищ персонажей, их черт характера, поступков или внешности с именами, фамилиями или прозвищами реально живущих (а также когда-то живших) людей, их чертами характера, поступками или внешностью – случайны и являются неумышленными.
Дождливым летом памятного тысяча девятьсот семидесятого года тетя Рая завела порося. Вообще-то у бабушкиной соседки и без порося печалей хватало: то куры лишай подхватят, то нападет на картошку жук колорадский, а не то так верзилы «бознать какие» сирень у ворот обломают для своих зазноб… Тетя Рая сильно из-за всего этого переживала.
С тетей Раей жил дядя Витя, тощий и сутулый, словно согнутый ржавый гвоздь, мужичок с вечно бурым лицом, до нутра проеденный кислым духом «Беломора» и ароматными конскими запахами. Он всегда ходил в довоенном пиджачке, не стиранной с тех же времен кепке и был равнодушен к затеям жены. Гундосил с безмятежной отрешенностью:
– Дура ты, Райка, жадная дура… Ишь, удумала – поросенок! Мотри, бить тебя будут! И меня с тобой заодно.
Я, дошколенок, то и дело слышал этот глухой бубнеж дяди Вити, доносившийся из-за жиденького, но все-таки сплошного забора между бабушкиным и тети-Раиным «передними» дворами. Были в этой загородке из хлипкого и разновеликого горбыля дырочки от выпавших сучков, и я тайком, когда никто не видел, высматривал в этот глазок поросенка. Вот же, вот же мелькает что-то серое, шумно дышит… Он, что ли, поросенок? Я долго боялся спросить у бабушки, потому что она строго-настрого не велела мне подглядывать за чужими. Но не утерпел, спросил:
– Бабушка, а поросенок розовым вроде ведь должен быть, правда?
Бабушка всегда сердилась, когда я приставал к ней с поросенком, уж больно не нравилась ей тети-Раина затея:
– Вроде Володя, а на деле-то Семен. Это в книжках твоих на картинках поросенок розовый да мытый с мылом, а на самом деле они все чубарые.
– Как мазепа?
– Как мазепа, Сашуля, как мазепа.
– Значит, его черти будут жарить?
– Нет, Сашуля, черти одних только людей жарят. А поросенок – безгрешная душа, он ничего не понимает.
И – доверительно, вполголоса объясняла:
– Его не черти, а Райка будет жарить да парить. Вот интересно: даст Райка сальца? Аль буженинки? Ах ты, Райка, ну и Райка…
А тетя Рая, гляди-ка, заслышала про мазепу-то, как раз возле забора ковырялась, кричит:
– Не трынди, Оля, у меня поросенок
Еще до порося тетя Рая ославилась на наш ква́ртал тем, что стала держать у себя на дворе кур, во всей округе никто больше не хотел с ними возиться. Накладно, хлопотно. Пшено им дай, комбикорм, не говоря уж о всех прочих тяготах: летом свежей травки этим клушам вынь да положь – наруби, сарайку зимой обогрей. Денег у окрестных жителей в любую пору – в обрез, только-только на самые первостатейные нужды. Какие уж тут куры… Бабе в одиночку и без них – умаешься, инда дых вон, что ни день – без задних ног. А на мужика, знамо дело, надёжа – как на ёжа.
Пропить полполучки было для мужиков ровно столь же обязательным и всенепременным, как эту самую получку получить. И никто на это их право, освященное веками, не посягал – просто потому, что никому не приходило в голову посягать. Хотя, может, какой-нито и приходило, только вслух она этого не говорила – за дуру сочтут. «Уж так искони заведено, а коли не нами положено, не нам и отменять», – с умудренным видом вздыхали бабенки. Ругать-то они мужей ругали, порой так ругали, что на весь квартал слышно было, да только никто это за какое-то узорочье не держал: «Подумаешь, чихвостит жена, эка невидаль! Тоже мне, узорочье, она всегда ругает, без разницы, за что». Да и разве ж это можно, жить-то без ругани? Какая ж это семья, если не скандалят? Иной раз прислушивались, дивились: что-то больно долго тихо у «молодых», знать, разойдутся скоро, ишь как дуются друг на друга, аж молчат. Нынче ведь не то, что раньше, сейчас чуть чего – развод. А коли уж лаются – значит, крепко живут, еще лет сорок лаяться будут.[1]
Соседка справа, тетя Марина, мало того что срамила да чихвостила, так еще и лупцевала дядю Мишу вплоть до красных соплей, ну и что с того? Дядя Миша неизменно отшучивался, что-то вроде: «За водку меня бьют в глотку, а за пиво – в рыло». А там глядь – и тетя Марина начинает смеяться вместе с ним, ласково треплет его буйную, вихрастую голову.
