— Не такая и глупая мысль, даже удивительно, что лавочнику в голову пришла… — обсыпая платье крошками, губернаторша сгрызла следующую сушку. И с сожалением добавила. — Жаль, Моранычи не позволят… Вот и задумаешься — может, и верно говорят, что некоторые Кровные… не все, конечно… вовсе не думают о пользе державы!
— …но и сдерживал их как-то… — закончил Митя. Вот каждый раз как он сдерживается и не убивает, потом всенепременно жалеет! И он невзначай поинтересовался. — А кто говорит?
— Умные люди! — отрезала губернаторша и тоже поинтересовалась. — Как сдерживал?
— Ну-у… — мысли не было ни единой. — Оградой, наверное… Как на кладбище…
— Это какая ж такая ограда… — не унималась губернаторша, а Митя мысленно взмолился, чтоб случилось хоть что-нибудь — что угодно! — и она оставила его в покое. И тут же зарекся от подобных просьб раз и навсегда!
В нос ударил знакомый, омерзительно-притягательный аромат мертвых. Дыхание перехватило, казалось, легкие забило душной, колючей шерстью, Митя попытался вздохнуть… и согнулся от дикой боли. Он… кажется, он бежал — сквозь зыбкое черное марево перед глазами мелькали стены домов, а сзади слышался топот тяжелых лап. Горячее дыхание обожгло затылок, мостовая ринулась в лицо и… Чудовищная, лютая боль полоснула спину, а в уши ударил торжествующий рев — и все померкло.
— Что с вами, юноша? — в лицо ему выплеснули что-то, и он очнулся, отчаянно хлопая глазами.
Кровавый туман медленно расползался — словно крохотное окошечко протирали в залитом красным стекле… Окошечко становилось больше, еще больше… И в него, тряся пухлыми щечками… заглянула губернаторша с пустой чашкой в руках.
— И давненько с вами эдакие приступы?
«С тех пор как в вашей треклятой губернии повадились людей средь бела дня на улицах убивать!»
Митя сморщился — в ушах звенело от пронзительного голоса губернаторши:
— Ничего… Для чахоточных наш климат много полезнее, не то что невская сырость…
— Сударыня… у чахоточных кровь горлом идет, а не носом! — резким диссонансом в ее воркование ворвался голос Ингвара и… Митя уцепился за этот неприятный голос, как за жесткую, обдирающую ладони, но спасительную веревку.
— Я, юноша, всю жизнь болею, так что получше любых целителей в хворобах разбираюсь! Жениться советнику Меркулову надобно срочно, вот что! А то так можно и вовсе без наследника остаться!
— Право же, это так трогательно… что вы беспокоитесь… кто будет наследовать моему отцу. — Митя торопливо зажал нос платком — на белом льне тут же проступили кровавые пятна. — Прошу прощения… Я… покину вас ненадолго!
Митя поднялся. Шаг… Аккуратно, контролируя каждое движение. Вот когда обрадуешься светской выучке — держаться, не обращая внимания на неудобство, жару, холод, боль… Он светский человек, он будет… держаться! Еще шаг, второй, третий… Ровно, как по струне, Митя шел к дверям, чувствуя спиной немигающий взгляд губернаторши:
— М-да, не жилец! Женить, срочно Аркадия Валерьяновича женить…
Митя почти вывалился за дверь и покачиваясь, как пьяный, ринулся к выходу.
— Митя… — воскликнул ему вслед испуганный девичий голос, но он не обернулся.
«Автоматон сломан!» — вспомнилось сквозь плывущую в голове муть — и вместо выхода во двор, к конюшням, кинулся к парадному подъезду.
— Барич, вы… Да что ж такое… — кажется, тетушкин Антипка попытался его остановить. Митя снес его с дороги одним взмахом руки — сторожа впечатало в стену, Митя лишь мазнул по нему равнодушным взглядом. Пусть радуется, что не убил! Дверь… Тяжелая дубовая створка с грохотом распахнулась. Митя вывалился на парадное крыльцо… и почувствовал, как губы его растягивает жуткая, ледяная улыбка.
— Что… Кто… — дремлющий на козлах губернаторской коляски кучер вскинул голову, прищурился, пытаясь разглядеть, кто вдруг схватил его за полу… Глаза его расширились и истошно вереща, он скатился с козел. — А-а! Смертушка-а моя! Господи, поможи! — и чуть ли не на четвереньках ринулся прочь. Митя вскочил на козлы, подхватывая вожжи…
— Что вы делаете? — коляска сзади дрогнула под тяжестью.
— Как всегда, лезете куда не приглашают, Ингвар? — Митя подобрал хлыст и… длинно, с оттяжкой полоснул губернаторских лошадей.
Наверное, гнедую пару еще никто и никогда так не оскорблял. Кучер обычно лишь поглаживал лоснящиеся раскормленные бока вожжами, позволяя гнедым величественно выступать, а губернаторше еще величественней поглядывать по сторонам, важно кивая на поклоны горожан. Эффект от первого в их лошадиной жизни удара хлыстом получился чрезвычайный. Сперва гнедые встали, будто на их пути вдруг выросла невидимая стена. А потом Митя шарахнул по ним хлыстом второй раз.
С диким ржанием, в котором слились возмущение, обида, негодование и ужас, гнедые вскинулись в оглоблях и… со всех восьми копыт помчались через площадь, волоча коляску за собой.
— А-а-а! — народ на площади с воплями кинулся в рассыпную.
Губернаторская коляска просвистела борт в борт с телегой — на мостовую посыпались золоченые финтифлюшки.
