— Давайте для начала пообедаем, господа. — устало вздохнул отец. — Митя, Ингвар… Скажите Людмиле Валерьяновне, что можно подавать.
— Благодарю вас, Аркадий Валерьянович! — Ингвар вытянулся струной, вскинул голову и ожег полицмейстера взглядом — будь у него хоть гран солнечной Даждьбожьей силы, быть бы тому кучкой пепла. — Но я, пожалуй… воздержусь садиться за стол… — Ингвар одарил полицмейстера еще одни взглядом, ясно давая понять, с кем, но договаривать не стал, и чеканя шаг, вышел.
— А уж я тем более — в эдаком-то виде! — Митя смущенно указал на свой жилет и измятую рубашку. А еще он не хотел там быть, если тетушка и Свенельд Карлович не успели. Он сделал, что мог, дальше пусть отец уж сам разбирается. — Так что я тоже отобедаю у себя в комнате.
— Не загрызите там никого, юноша. — насмешливо косясь на полицмейстера напутствовал его ротмистр Богинский.
— Всенепременно! — фыркнул в ответ Митя, не уточняя: всенепременно да, или всенепременно — нет. И под устремленными на него взглядами направился к дверям.
Только княжич Урусов, вдруг подавшись вперед, удержал его за рукав и быстро шепнул:
— Надо было к Альшвангам со мной идти! И кстати, альвийский шелк у них — настоящий!
— Шутник. — дверь отцовского кабинета захлопнулась. И нашел же, чем шутить! Альвийским шелком! Настоящий, надо же…Когда у них даже альв и тот… контрафактный[13]. Митя зло фыркнул и направился к своей комнате. Зато теперь он вспомнил, почему фамилия Альшванг с самого начала показалась ему знакомой. Карточка, которую дал ему Урусов вчера, в морге. И да, ходить туда действительно не стоило: ни одному, ни в компании…
Звонкий топот башмачков заставил Митю остановиться раньше, чем мчащаяся по коридору Ниночка врезалась в него.
Юная кузина была хороша… чрезвычайно. Платьице, слишком плотное для здешних жарких вечеров и слишком детское даже для Ниночкиных семи лет, надставленное кружевом по подолу и на манжетах. Банты на поясе и у ворота пытались придать ему нарядный вид — и попытка эта была не вполне удачна.
— Куда торопитесь, мадемуазель Фомина?
— Обедать! — задирая курносый носик, выпалила Ниночка.
— Ниночка, тебе туда нельзя. — со вздохом начал Митя, но Ниночка отпрыгнула от него, а личико ее исказилось негодованием.
— Если у нас с маменькой князей в родне нет, так меня уже за стол пускать нельзя?
— Ниночка, тебя нельзя пускать за стол, потому что ты маленькая девочка. Тебе еще рано спускаться к гостям. — терпеливо пояснил Митя — раз уж тетушка с Ниночкой здесь, придется воспитывать.
— Все ты врешь! — надменно проверещала Ниночка — Митя и не знал, что так можно, но у кузины получилось. — Ты просто боишься, что я понравлюсь твоему папеньки больше, чем ты, противный мальчишка! Так и будет, понятно тебе? — по стеночке, точно боясь коснуться Мити перешитым подолом, проскользнула мимо него к лестнице — и со всех ног кинулась вниз.
— Вот ведь глупая. — раздраженно буркнул Митя, проводив ее взглядом. Даже отец, с его небрежением к этикету, не пустит маленькую девочку к «взрослому» столу, а изгнание на глазах посмеивающихся гостей — это унизительно. Такого он разве что Алешке пожелал бы, а не маленькой девчонке, к тому же как-никак кузине. Внизу зазвучали голоса… и Ниночка пронеслась мимо него обратно, метнула на Митю ненавидящий взгляд, и скрылась в комнате, с грохотом захлопнув за собой дверь.
— Теперь я же, выходит, и виноват! — пробормотал он вслед.
Учиненная отцом короткая выволочка все же подействовала на горничную: комната была слегка прибрана — постель наскоро заправили, хотя наверняка не проветрили, да исчезла валявшая на полу одежда. Если ее еще и почистят… да ванну принять… И он тут же заснет, понял Митя, едва сдерживая зевок. И снова ничего не расскажет отцу? Тот уйдет рано утром и… о-о-о… Митя снова останется со своими сведениями как с саквояжем без ручки: ни унести, ни выбросить. Значит, надо терпеть до конца обеда… В желудке недвусмысленно заурчало, намекая, что и самому бы отобедать не худо. И Леську найти, без Леськи весь его рассказ отцу — так, слова…
В дверь постучали — кажется, ногой. Толкнули — задом. И на пороге объявилось все, чего Мите желалось: радостно улыбающаяся Леська с нагруженным едой подносом.
«И чего ж я про новый гардероб-то не подумал — вдруг бы у нее за спиной еще целый сундук новехоньких чистых вещей прятался!» — мелькнуло в голове.
— Я вам, панычу, повечерять принесла! — радостно вскричала Леська, семенящей походкой вплывая в комнату и водружая поднос на туалетный стол. — Ось, сидайте сюды… али сюды… да хоть куды! А я вам зараз подам. — суетясь вокруг подноса, частила Леська. Она то хватала кувшин, наливая остро пахнущий квас почему-то в винный бокал, то принималась наваливать на тарелку вперемешку соленые грибы, вареники, остро и пряно пахнущую поросятину… Когда той же ложкой Леська нацелилась розетку с вареньем, Митя поторопился ложку перехватить.
— Оставь… Я сам.
