На Мартинике общество остается во власти инфантилизма, являющегося результатом мышления, которое сохраняет анимистический взгляд на мир при изменившемся по западному образцу образе жизни, но при этом утратило свое изначальное содержание, свою предысторию и сводится к проецированию чувства вины на живые существа и вещи. Все неприятное идет из внешнего мира, источник беды всегда другой человек, который вас отравил, испортил, украл вашу душу. Таким образом, «экстериоризированная», якобы материализованная вина ускользает от любых угрызений совести, от любого разоблачения бессознательно вытесненного. Чувство вины, фиксированное на «я», пускай даже в самой патогенной форме, обратимо. Есть надежда его преобразовать и взять на себя ответственность, узнав свою историю и примирившись с ней.
В наших индустриальных обществах, что бы мы об этом ни думали, по-прежнему свирепствует культ размытого чувства вины. Наши дети от нас ускользают якобы потому, что их у нас похищают то дурные товарищи, то никчемные вещи, которые мы сами даем им в руки. Эта слепота мешает нам признать то, что мы думаем на самом деле: они погибают, потому что мы не умеем их любить и доверять молодости.
Независимо от типа общества и системы воспитания человек вновь и вновь попадает в одну и ту же ловушку, путая чувство
Психоанализ призван играть важную роль в обществе получателей социальных пособий, в мире, который во имя так называемой науки изгоняет святыни – источник любви и надежды.
Бессознательное соответствует тайне бытия, непознаваемому, невыразимому. Мы отворачиваемся от этого; точно так же мы убегаем от святыни, потому что боимся. По ту и эту сторону реальности лежит неведомое Реальное.
Для фармацевтических лабораторий больные, излеченные их лекарствами, – не более чем регистрационные номера: Р., 64 года; С., 39 лет; Т., 25 лет и т. д., короче, тела двуногих млекопитающих, а не индивидуумы, обладающие личной и неповторимой историей, связанной с их отцом и матерью. Медицина, уподобляющая себя технике, утверждает: «Такой-то больной демонстрирует патологическое поведение, потому что у него в организме имеется дефицит кальция и калия. Так, дадим ему химическое лекарство, оно возместит то, чего ему недостает». На самом деле болезнь неотделима от взаимодействия между соматикой и психикой, которая вызывает биохимический дефицит, создающий временную потребность в определенном микроэлементе для обмена веществ.
Те, кто любит прописывать лекарства, часто лечат в человеке только млекопитающее; и даже если они этого не делают, то, составляя отчет о проведенном лечении, не берут в расчет отношений пациент – врач: это выглядит ненаучно. Неужели человеческая наука в самом деле не может не рассматривать пациентов как млекопитающих?
Голод в мире, война, эксплуатация рабочих, проституция, наркобизнес и прочее беспокоят самых уважаемых людей; но тяжелее всего эти бедствия терзают именно детей. Люди собирают пожертвования, взывают к правам человека, учреждают Год ребенка. Добрые дела, правильные речи, все проливают слезу и вносят свою лепту, обличают истязателей детей, минотавров нашего века, людоедов-технократов…
Граница между детьми обеспеченными и обездоленными, балованными и нуждающимися – произвольна и обманчива. За ней трудно разглядеть защитные реакции общества. Исследуем общий знаменатель детства: ни с тем, кто хорошо питается, ни с тем, кто живет в трудных квартирных условиях, ни со школьником, ни с маленьким победителем, ни с маленьким рабом не обращаются как с
Жестокое обращение, сексуальные извращения, рабство, недоедание, развод, школьные неудачи, детские болезни стали темами литературы. Более редки исследования тайны детства, того неизвестного, что в нем заключено: потенциала, эмоциональной нагрузки, интимных отношений с силами природы, медиумического дара передачи мыслей.
На протяжении веков в представлениях о ребенке гораздо больший упор делается на его незрелость, чем на его потенциал, присущие ему способности, его прирожденный гений. Той же предвзятостью страдает и научный подход к детству.
