Бабушкин после высылки из столицы поселился в Екатеринославе, поступил на завод и положил здесь начало большой агитационной работе. В Петербурге учителем Бабушкина был Ульянов, от него перенял Иван Васильевич особую, новую еще для многих смелость в работе, сочетание занятий в кружках с практикой рабочей жизни.
— А уж жизнь рабочего человека Иван Васильевич знал досконально! — говорил Абрамов. — Не со стороны знал, а на своем собственном горбу изведал. С чего мы начали? Ведь смешно и вспомнить. Иван Васильевич сам сделал множительный аппарат, наподобие мимеографа. В две смены печатали. Днем и ночью. Листовка хорошо разошлась по заводам. А под Первое мая 1899 года выпускали прокламации уже типографским способом: раздобыли шрифт.
И, несмотря на то что Бабушкин состоял под надзором полиции, он умело избегал провала, хитро конспирировался. Да и жандармы маху дали: искали, по шаблону, интеллигента в широкополой шляпе и в пенсне, конспиративную квартиру где-нибудь в Заречье. А руководил марксистскими кружками невзрачный худощавый человек в рабочей одежде, с тяжелыми мозолистыми руками. Неторопливо и как будто даже не таясь, носил листовки на завод в платке, завязанном четырьмя кончиками вверху, как рабочие носят судок с завтраком, приготовленным заботливой женой.
И Екатеринославский комитет собирался не на квартире сочувствующего интеллигента, а чаще всего — на островке, в камышах или даже посреди реки на лодках, под видом прогулки или рыбной ловли.
Выдал Бабушкина провокатор, пробравшийся в комитет. Ивану Васильевичу пришлось скрыться. Абрамов не знал его дальнейшей судьбы, но Антону почему-то казалось, что Бабушкин где-то поблизости, окруженный тайной, продолжает свою работу.
Вечером Антон отправился в чайную. Шел мелкий мягкий снежок. Фонарь у входа в «Гранаду» светил желтым теплым огоньком среди мглистой, занесенной снегом улицы.
Луковец сидел за столиком. «Пару чая» ставила перед ним девушка, которую Антон приметил уже давно. Только не знал, кто она. Почему-то подавала посетителям редко и как бы по выбору, держалась смело, и что-то в ней было особенное, выделявшее среди других. Сейчас Антон пригляделся и понял: просто она была еще девчонка, а рядилась под взрослую девицу — светлые волосы закладывала на затылке «шишом» и носила длинную юбку. Юбка внизу не была обшита тесьмой-щеточкой, это он сразу заметил, его сестры тоже не носили этой щеточки. Это означало: барышня свободомыслящая, пренебрегающая модой.
Она поставила посуду на столик и вынула из кармана тоненькую брошюрку. Максим Луковец взял книжечку и небрежно бросил на стол.
Антон поздоровался с девушкой. Так близко он видел ее впервые. Конечно, это ряженая девчонка. Правда, очень рослая. Выше среднего роста. Плечи широкие, как у мальчишки, а талия — осиная. Руки и ноги крупные, нескладные — ну, подросток, чего с нее возьмешь! — ни женственности, ни грации. Впрочем, когда-нибудь — не скоро еще! — она, вероятно, будет хороша: длинные ресницы, темные, темнее волос, от них серые с дерзинкой глаза кажутся совсем светлыми. Глаза освещают лицо сильным и неровным светом, от этого оно то тускнеет и тогда кажется старше, и даже какие-то морщинки выступают у переносицы, то проясняется, и тут видно: притворяется взрослой!
Девушка не смутилась оттого, что ее так разглядывали, а рассердилась. Она даже, кажется, фыркнула и, схватив пустой поднос, исчезла. На столе осталась тоненькая брошюра. Антон прочел заглавие: «Борьба с пьянством».
— Она борется с твоим пьянством. Все ясно, — сказал Антон и открыл книжку. — Вот тут показаны твои внутренности, изъеденные алкоголем!
Максим сердито отобрал брошюру:
— Это мне Таня подарила. На память.
— Свадебный подарок? — ехидно осведомился Антон.
Максим воскликнул:
— Несчастный тот, кого она на себе женит! Характер — у!.. Ведьма с Лысой горы.
— А кто она, кстати?
— Как, ты Таню не знаешь? Стефания ее настоящее имя.
— Слишком пышное для официантки чайной!
— А она вовсе и не официантка. Она девица из общества.
Антон сделал большие глаза.
— Ну, не в том смысле, — захохотал Максим, — я имею в виду Общество трезвости! А Таню посылают с брошюрами уговаривать народ, чтобы бросили пьянствовать. Кстати, о трезвости: пойдем отсюда. Я сегодня за урок деньги получил — угощаю!
Антон согласился. Он положил на стол мелочь, и они двинулись к выходу.
На улице все еще шел снег, маленькие круглые сугробчики окружали уличные фонари, торчавшие, как скворечники среди клумбы.
— А знаешь, — зашептал Максим, — эта Таня Жмуркина, по-моему, не только против пьянства агитирует.
— Ну, а еще против чего? — насторожившись, осведомился Антон.
— А насчет политики. Знаешь: капиталисты-пауки, восьмичасовой рабочий день, долой царя и тому подобное. Ты разве никогда не читал?
— Чего не читал? — спросил хмуро Антон.
— Ну, запрещенного чего-нибудь?
— Не приходилось.
— Ну да, ты ведь глубокий провинциал. А я тебе скажу: ей-богу, там всю правду чешут! И вот же не боятся люди! — воодушевился Максим. — Ведь рано или поздно им крышка: каторга, тюрьма. А они все равно действуют.
