На всякий случай бросаем внутрь куски снега, прислушиваемся. Тихо. Лаз узкий, сантиметров восемьдесят в диаметре. Медведица проходила в него свободно, но человек, тем более в кухлянке, протискивается с трудом. Первым заползает в берлогу Феликс, он меньше меня. Будто уже из недр горы Китовой раздается его приглушенный крик:
— Еще есть место, заходи!
«Захожу», конечно, тоже ползком. Прямой, горизонтальный коридор длиной метра в два, ступенька вниз — и вот сама берлога. Хотя уже вечереет, здесь всего лишь полумрак. Видно, что помещение просторное, яйцеобразной формы. Вдвоем мы здесь свободно сидим, при желании можем и лежать. Нельзя только встать в полный рост. На голубоватых стенах и потолке тускло поблескивают кристаллики снежных зерен. Пол темнее: затоптан лапами жильцов. Измерив берлогу, с неохотой выбираемся наружу: там так уютно, тихо, чисто.
Засветло успеваем осмотреть, обмерить, описать еще две берлоги.
Следующий день уходит на обследование гор Китовой и Тундровой. Особенно тщательно обходим и объезжаем Китовую. Здесь берлог оказывается меньше, чем можно было ожидать, — всего семь. Все они уже пусты, хотя следы зверей у некоторых берлог совсем свежие — вчерашние или позавчерашние. Всюду одна и та же картина: медведица раскапывала снег у подножия склона, вырывая ямы до метра глубиной, ела траву, ветки и стебельки ив. Медвежата резвились, съезжали с гор. По всем распадкам тянутся цепочки следов матерей с детенышами, шедших по кратчайшей дороге к морю.
На склонах горы Тундровой найдены семь тоже покинутых убежищ. Итак, двухдневный «улов» — четырнадцать берлог.
Еще ночь непрерывной дрожи в вездеходе, день пути по горным кручам, головокружительные подъемы и спуски, и — о радость! — поселок. Пышущая жаром печка, заслуженная чарка к ужину, блаженный, мертвецкий сон…
Дни становились все длиннее. В начале апреля следы заходящего солнца можно было увидеть и в девять вечера. До десяти длились сумерки, и лишь позже в небе вспыхивали первые звезды, разгорались сполохи. Но зима не сдавалась, морозы даже стали сильнее, зачастили вьюги.
В очередной маршрут мы отправились на собаках. Нас четверо: Феликс, я, двое каюров — эскимос Нанаун и чукча Ульвелькот. Первый из них — сухощавый старик небольшого роста, с добрым, улыбчивым лицом, второй — средних лет, кряжистый, на первый взгляд мрачноватый. Нанаун — это и имя, и фамилия, но зовут его еще и Василием Алексеевичем. Он, последний из живых спутников первого советского начальника острова Г. А. Ушакова, без малого сорок лет провел на острове и знает его как свои пять пальцев. О лучшем проводнике нечего и мечтать. Старик прошлой зимой сломал ногу, да и сейчас прихрамывает. Не особенно влекут его теперь дальние поездки, но наша просьба о помощи ему, видимо, льстит. Согласие Нанауна решило успех наших переговоров и с Ульвелькотом. Ваня (это его русское имя) — владелец лучшей упряжки и вообще один из самых «справных» охотников. В первую очередь он спросил, а кто еще поедет. Услышав имя Нанауна, Ваня утвердительно кивнул головой.
Выезжаем вечером, в расчете на ночлег в Ваниной избе: до нее от поселка километров тридцать. С Ваней едет Феликс, с Нанауном — я. Подпрыгивает и скрипит тяжелогруженая нарта, ударяясь о гребни заструг. Старик молчит. «Кх-кх», «подь-подь», — временами подправляет он бегущих собак, тормозит, чертя снег остолом. Дорога хорошо видна: светят сполохи. Через весь небосклон с востока на запад протянулись два гигантских желтовато-розовых «змея». Они то ползут куда-то, лениво извиваясь и точно повторяя движения соседа, то замирают и подолгу лежат недвижимы. Но вот «тела» переплетаются в судорожном объятии, катятся клубком, ярко вспыхивают и вновь распадаются. «Змеи» опять ползут, сливаются, расходятся и незаметно исчезают, превращаясь в занавес. Но и занавес тоже не стоит на месте. Он колышется, желтеет, зеленеет, становится то алым, то снова желтым. Палитра невидимого художника постепенно иссякает. Складки устойчиво синеют, распрямляются, занавес взлетает ввысь и принимает обличье большущей запятой…
Нанаун молчит. Замечаю, что он тоже смотрит вверх. Значит, и ему еще не наскучило это зрелище. О чем он думает? Возможно, вспоминает молодые годы, удачные охоты, несбывшиеся мечты… все может быть.
Мы с головы до пят в оленьих мехах: в кухлянках, на ногах торбаса и меховые чулки — липты. И все равно мороз добирается до тела. Постепенно немеют пальцы ног, и шевеление ими уже не помогает, холод ползет по лопаткам. Пора погреться. Соскакиваю с саней и трусцой бегу рядом сотню-другую метров. То же проделывает Нанаун. Греясь, лучше держаться за дугу, укрепленную поперек нарты. Собаки, почувствовав облегчение, прибавляют скорость, норовят вообще освободиться от этой части груза. Не случайно за санями тянется длинная веревка. Упал человек с саней, замешкался, у него все-таки остается шанс не распрощаться с упряжкой — поймать конец веревки.
