— Ну вот и похвалил баушку, — заулыбалась Марфа Никандровна. — Значит, пондравились пирожки. А то ведь бывают и неупёки. Не каждый раз угадаешь в меру. Да ведь это и не праздничные, а обыдельники.
Входная дверь неожиданно запоскрипывала. Видно, снаружи ее пытались открыть, но то ли она туго засела и притворе, то ли кому-то не хватало сил. Марфа Никандровна вскочила и побежала к дверям.
— Ой, боженько, еще гостью дает. Проходи, проходи, Манюшка.
В узкую щель пролезла тоненькая большеглазая девочка. Босая, с посиневшими ручонками, она прижалась к косяку, наклонила голову и чему-то улыбнулась.
— Давай проходи, проходи, не степенись, чего учителей-то боишься, они ведь не страшнее всех, — подталкивала Маню на середину избы Марфа Никандровна. — Поздравствуйся с народом-то, что ты?.. Поди-ко, озябла?
Маня была шестым ребенком в семье средней сестры Марфы Никандровны — Марии, самой многодетной в деревне бабы.
Но почему-то Марию все звали от мала до велика Марийкой. Бывает, бежит этакий шпингалет трех годов от роду, нестриженые волосенки за ушами топорщатся, грязь со всей деревни собрана на штаны да рубаху, на ногах цыпки, бежит и кричит:
— Марийка-а-а!..
Та остановится.
— Ну чего, Василий Митревич, скажешь?
— А я пойду к вам гулеть?
— Пойдем, коли больно охота, — и ведет мальчика в дом, за стол посадит, кусок хлеба даст.
А у самой недавно седьмой народился. Тоже Василием назвала. Лежит он в зыбке, хлопает глазенками, разглядывает щелястую матицу, куда вколочено кольцо и просунут скрипучий очеп, и не понимает, как хорошо быть в крестьянской семье последним.
С самого начала его появление для братьев и сестер — большое событие и немалая радость.
Первые дни Васину зыбку качали наперебой: то один, то другой. Если матери не было дома, доставали ребенка из теплой зыбки и таскали на руках — от окошка до порога, из угла в угол, качали, что-то напевая, и он засыпал улыбаясь. Но вскоре Васька надоел всем. Марийке все чаще приходилось покрикивать: «Зинка, чего опять с бобушками занялась? Качай Ваську!» И если Зинка огрызалась, то заставляла Гришку или Надю.
А когда Васька научился ползать — к его услугам все бобушки: тут и треснувший ружейный патрон, и бараньи лодыги, и глиняная свистулька, и старый замок, и даже настоящие городские кубики, обклеенные разноцветными картинками. Раньше из них можно было собрать и дом с трубой, и яблоню с красными яблоками, и медведя с медвежонком. Сейчас картинки стерлись, потому что кубики были привезены из Вологды еще Таньке. А после Таньки ими играли и Степка, и Гришка, и Надя, и Зинка, и Маня. Картинки до того стерлись, что от дома остались только два окошка, а от медведя — лапа да горб.
Но зато сколько добра достанется Ваське, когда он встанет на ноги. К тому времени старшие ребята вырастут из своих одежонок и обуток, и все это богатство безвозвратно перейдет к нему; трепли сколько хочешь, все равно за свой век не истреплешь. У Гришки почти неношенные кожаники пропадают: жмут уже, а рубаха атласная стала в плечах тесна, и ворот худо сходится. Зинка совсем мало поносила вельветку с блестящим замочком-подергушкой посередке: уже выросла из нее.
Маньке недавно галошки к ботинкам были привезены из Никольска — малы оказались. И все это Ваське перейдет, как младшему и последнему. Не будет ходить босой да раздетый.
Потому он лежит один и молчит, разглядывая сучки на потолке.
Манька знала, что сейчас самое время сбежать к Марфе Никандровне: та ей вчера вечером шепнула, что пироги назавтра затворила. Жалеют ее все в доме у Марфы Никандровны, и Манька тот дом любит. Особая дружба у них с Таиской. Уж она с Маней возится: по утрам-то и учесывает ее, и учесывает, в баню каждый раз с собой водит, на кровать к себе берет, а вечером и на скотный двор сманит, молоком там парным напоит. Манька в том дому и живет не меньше, чем в своем.
Хорошо жить на два-то дома, больше перепадет и лакомства и ласки...
Марфа Никандровна усадила Маню за стол, кусок ягодника подала, и та ела, не торопилась домой качать Васькину зыбку.
— Ешь, ешь, Манюшка, наедайся досыта, — приговаривала Марфа Никандровна, поглядывая на девочку.
— А где Таиска? — не прожевав пирог, спросила Маня.
— И она об Таиске заботится, об своей подружонке! А что Таиска? Ходит не бранёная, как Саврас без узды. Ешь, ешь, скоро придет она, на роботе она еще.
— А где роботает?
— А роботает кое-где, чего заставят.
За вкусными пирогами да за разговором самовар незаметно ополовинили. Он стоял посреди стола, поблескивая медными боками, и сидевший напротив него Игорь разглядывал свое отражение и украдкой от всех строил рожи. Самовар мурлыкал, как сытый кот, угревшийся на мягких коленях.
— Ну его, болтуна, прикрой крышкой, — сказала Марфа Никандровна Мише.
— Пусть попоет, Марфа Никандровна. Я так соскучился по таким песням. — Миша опустил глаза, видимо, что-то припоминая из своих далеких лет. Хозяйка весело и с любопытством посмотрела на него.
— А коли глянутся самоварные песни, так переезжай жить в деревню. Каждой день не по одному разу можно будет на этот концерт ходить.
