Она взяла Васю на руки и поднялась на крылечко. Вася приник щекой к ее груди и словно забылся. Или успокоился, что наконец попал в добрые и знающие руки, которые все сделают, но умереть не дадут.
Миша распахнул дверь перед девушкой, и последнее, что мелькнуло в притворе — были Васины поношенные кожаники.
— Подождите меня, я скоро, — успела только сказать девушка.
Она не возвращалась долго, и Миша начал беспокоиться. Наконец девушка появилась.
— Ну?.. Что?.. — неуверенно выговорил Миша Колябин.
— А вы кто ему будете?
— Я? — Миша немного растерялся. — Я ему... я преподаю в их школе.
— Что преподаю? — не поняла она.
— Язык преподаю. Русский.
Миша недружелюбно посмотрел на собеседницу.
— A-а, значит, вы учитель. Извините, я не поняла, — и девушка смущенно улыбнулась.
— Так что же с Васей Синицыным?
— Вы знаете, — сразу как-то доверительно и словно извиняясь, заговорила девушка, — у него гнойный. Еще бы часа два — и все. Хорошо, что вы вовремя его привезли.
— Ну, это не моя заслуга...
— А чья же?! У вас в Заполье были летальные исходы именно из-за нерасторопности некоторых... Кто-то пьяный был, кто-то долго искал лошадь, кто-то не сразу собрался, а в результате человек погибает от обычного аппендицита...
Миша подвинулся к ней ближе. Он внимательно слушал и смотрел в ее огромные печальные глаза. В знак согласия он изредка кивал головой и безотчетно повторял: «Да, да...»
Потом в Заполье он нередко вспоминал эту встречу, старался разобраться в своем тогдашнем состоянии и не мог ничего объяснить. Он еще не знал, что некоторые состояния души не поддаются анализу, и в этом их неповторимое счастье и незабываемая прелесть.
...Сегодня он проснулся как обычно. Печь у Марфы Никандровны уже была протоплена. Приподняв голову над подушкой, взглянул на спящего Игоря, потом посмотрел в окно, зевнул и сел на край кровати, высунув из-под одеяла ноги. Марфа Никандровна, с кухни наблюдавшая за ним, в который раз удивилась:
— Смотри, какой будкой, сам встает. А Таиску — мою сестрицу, утром едва растырыжкаешь. До того, видно, устарается к вечеру, сердешная, что придет, ляжет ничником — и тут же захрапит. Зато ночью мне крошки не даст поспать: все руками машет, что-то перекладывает: видно, и ночью работает. Так и ушла от нее с кровати на печь.
Миша сидел, слушал Марфу Никандровну, едва понимая ее, и принюхивался к вкусному запаху.
— Ты чего носом водишь? Нынче я рано печь закрыла, не головешкой ли пахнет?
— Нет, Марфа Никандровна, угаром не пахнет, Я бы сразу унюхал. Пахнет вкусным.
— Это я надумала сегодня пирожки испекчи. Поране трубу-то и скрыла. Ну, давай поднимай братца-то. Будем чаевничать. Я сейчас эту железину-то вскипячу, — и она взялась за самовар. — Вот ведь на дню по три да по четыре раза нажариваем — и ничего, — сказала она, весело блестя голубыми, слегка привядшими глазами. — Лет уж, поди-ко, пятьдесят служит. Из трех пожаров вышел...
Она поставила самовар на еловый чурбачок около отдушины, надела конфорку и насыпала углей. Проворно нащепала лучины от березового полена, которое всегда сушилось у нее на печном кожухе, подожгла и сунула в самоварную трубу. Там сразу запотрескивало, загудело. Марфа Никандровна сама принялась будить Игоря.
— Вставай, вставай, зеркалко. Время, гляди, много.
Игорь кое-как встал, надел старые хозяйкины катанки на босу ногу и, покачиваясь, вышел на мост делать зарядку. Вернулся совсем бодрым. Между тем вскипел чай. Марфа Никандровна поставила самовар на стол, наколола щипчиками сахару. Миша взглядом показал Игорю, что надо убрать постель, и тот быстро поднял матрас с пола, положил его на кровать и прикрыл кружевным, пожелтевшим от древности покрывалом. Мише не понравилось, как брат заправил кровать, и взглядом приказал перестелить еще раз. Теперь все было сделано аккуратнее. Марфа Никандровна наблюдала за этой немой сценой, потом сказала Игорю:
— Вот, милоё, ты только поднимаешься, а у меня уж лоб сырой...
Игорь ничего не ответил, а Миша благодарно посмотрел на Марфу Никандровну.
Вдруг он встрепенулся:
— Марфа Никандровна, а чего это ты так долго пироги-то не достаешь. Сгорят ведь!
— Ничего, пущай покраснорожее будут!
Марфа Никандровна достала пироги, нарезала их крупными кусками и положила горой на большую тарелку. Тут были и ягодники — с брусникой да черникой, и налитушки; но всех соблазнительнее выглядел румяный пирог с толченой картошкой. Его Марфа Никандровна называла яблошником.
— Ну, братовья, садитесь, — пригласила она. — За скус не секусь, а горячее...
И начала разливать чай.
— Красно ли наливать-то? — поглядела она на Мишу.
— Да мне покрепче... А где Тася? — спросил Миша о сестре Марфы Никандровны.
— Сейчас работу кончит и придет. Поспеет еще к горячим. Ешьте, ешьте, не беспокойтесь.
— А что вы сами-то не едите, Марфа Никандровна? — робко спросил Игорь.
— Да ты обо мне не беспокойся, милоё. На меня не гляди. Большуха раньше всех еще с пальцев налижется. Угощайтесь да говорите — каковы.
Игорь с аппетитом доедал ягодник, весь перемазался черникой, пыхтел, запивал чаем.
— Каждый день ел бы такие пироги, — сказал он наконец.
