Далеко впереди дотлевала неширокая полоска обессилевшей зари, и ее света едва хватало, чтобы выделить в темноте лица ребят; по горизонт, подсвеченный сверху, оставался пока четко различимым, и еловые верхушки впечатывались в него строгой чернью.
Звезды были закрыты, и, хотя самих туч видно не было, по тяжелому и тревожному движению над головой и редким и слабым проблескам чувствовалось, что они плотны и громоздки. Шли они навстречу ребятам со стороны бледного горизонта, и, может, потому, что путники выбрались на самый гребень перевала, невозможно было не ощутить ширь и высоту вечернего простора. И единственно близкими и понятными в этом молчаливом, угрюмом безлюдье были жилые огоньки, светившие впереди как бы со дна огромного котлована, опоясанного со всех сторон темными далекими лесами. Казалось, этот растрепанный проселок был единственным путем туда и обратно.
— Действительно, Золотое донышко, — сказал вполголоса Коля.
— Как хорошо! — отозвался Миша. — Правда...
— И все-таки подождем выносить окончательное решение, — закончил Силкин.
...Проснулись они рано, в доме директора Николая Степановича Клушина. На столе сопел самовар, около него стояли две тарелки, одна — с яйцами, другая — с пирогами. Жена директора, Галина Ивановна, осторожно ходила по кухне в старых подшитых валенках с кожаными союзками и передвигала ухватами чугуны на шестке.
— Проснулись? — сказала она радостно, заметив, что Коля смотрит на нее с постели. — А то спали бы еще.
— Мы боимся, как бы самовар не остыл.
— Подгорячили бы для таких гостей.
— Да гостями-то себя чувствовать долго, наверно, не придется. Когда на работу?
— Николай Степанович, кажется, поставил вас в расписание с понедельника. А сегодня воскресенье...
Николай Степанович, низко согнувшись под притолокой, вошел в комнату. На нем были кирзовые сапоги, темно-синий изрядно выгоревший пиджак и светлая мягкая шляпа. Темные глазки остро поблескивали из-под опущенных полей шляпы. Когда он ее осторожно снял, виднее стала нездоровая отечность вокруг глаз. Как будто его недавно ужалила пчела и опухоль еще не совсем спала.
Миша еще вечером заметил, что ходит он враскачку, согнувшись в пояснице. Так обычно ходят страдающие плоскостопием.
— Уговорил двоих, так что жилье вам обеспечено, — сообщил он не без гордости. — Кому-то даже малинник достанется. Одна у нас уборщицей работает, постеснялась отказаться.
— А что, видимо, не очень обрадовалась квартирантам? — полюбопытствовал Коля Силкин.
— Да как сказать... Жадность стала одолевать народ. Все мало. Школа им платит по три рубля в месяц, дровами снабжает, керосином. По надобности и лошадь иногда даем. Ну вы вставайте, хозяйка вас покормит, и приходите в интернат. Там кровати себе подберете.
— А что, Галина Ивановна, — обратился к хозяйке Коля Силкин, когда директор вышел, — вам приходится интернатом заниматься?
— Приходится. У нас ведь ребята учатся не только здешние. Многие из дальних деревень. Вон до Макарова пятнадцать километров, каждый день не станешь бегать.
— Это верно, — согласился Коля и подтолкнул Мишу. — Вот тебе и первые проблемы.
— У нас вся школьная программа подстраивается под местные условия, — продолжала Галина Ивановна.
— Как это?
— А так. В городских школах пришло двадцать третье марта — ребят распускают на весенние каникулы. А у нас они начинаются тогда, когда реки разольются.
— А почему так?
— Потому что водополица. Ученикам, которые живут за рекой, сюда не переправиться. Вот мы и подлаживаемся под природу.
— Понятно...
— Поживете — так многое еще понятнее будет, — улыбнулась Галина Ивановна. — А пока пошли за кроватями.
Весь школьный городок угнездился в полутора километрах от Заполья, по соседству с директорским домом, так что далеко идти не пришлось. Клушинский дом стоял в сторонке от школы, столовой, интерната, словно бы отвернулся от построек, но в то же время одним боковым окошком за всем приглядывал. Под интернат отошел старый, но еще крепкий пятистенок с длинными задами и высоким крылечком. В большой половине жили девочки. Кровати их были опрятно заправлены, в простенках красовались открытки с артистами кино и цветные журнальные вырезки.
Обстановка мужской половины выглядела суровей. Почти все одеяла — серого цвета. Салфетки на тумбочках в бурых и фиолетовых пятнах.
На койке возле окна сидел белоголовый мальчик в темном пиджачке и читал книжку. Практиканты сразу узнали вчерашнего возницу.
— Здравствуй, Вася Синицын, — сказал Коля Силкин, — а я думал, ты в деревне живешь. Что же ты со всеми ребятами домой не ушел?
Вася опустил голову, застеснялся и тихо сказал:
— Пашка мои кожаники надел, дак...
Директор пояснил:
