— Он из дальней деревни, из Макарова. Идти далеко и сыро. А тут еще брат его, Пашка, подвел. Прыгнул с амбара на доски с гвоздями и сапог порвал, да еще перед самой субботой. Домой, конечно, сбегать охота, пирогов да сметанки у мамки поесть. Вот он вчера встал пораньше, надел Васины сапоги и удрал домой. Будет ему еще за прогул, — пообещал директор. — Ничего, Вася, он дома свои сапоги починит и твои к вечеру принесет. А тут походишь пока и в ботинках...
Но Вася вдруг скривил губы, и крупная слеза скатилась у него со щеки. Он смахнул ее грязным кулачком и выскочил за двери.
— Ох, дети, дети! — вздохнул Клушин. — Ну ладно, пусть поуспокоится, а потом развезет вас по домам. Так выбирайте себе кровати, — снова обратился он к практикантам. — Любые берите. Все недавно куплены.
— Может, обойдемся тем, что есть у хозяек? — предложил Миша.
— Хозяйки могут дать только соломенный матрас.
— Да берите, — вмешалась Галина Ивановна. — Все равно десяти человекам кроватей не хватает. Приходится размещать ребят по колхозникам.
— Ну что же, вы нас утешили и убедили, — сказал Коля. — Теперь у меня не будет болеть сердце, что я кого-то ограбил...
...Когда телега с кроватями въехала в Заполье, из многих окошек высунулись любопытные. С некоторыми из них, особо беззастенчиво разглядывавшими новых учителей, Коля Силкин намеренно раскланивался, после чего высунувшееся лицо исчезало. Миша чувствовал себя очень неловко, поэтому совсем не смотрел по сторонам и делал вид, что сзади подталкивает телегу.
Вася остановил лошадь у незавидной избенки с тесовой, кое-где обомшелой крышей. Она стояла на горушке и, казалось, надтреснула посередине — одна половина поползла вниз, к огородам, вторая наклонилась к дороге и, поблескивая мутноватыми окошками, меланхолически смотрела в грязь, словно раздумывала: сунуться в нее сейчас или погодить.
— Что, Вася, вытряхиваться? — спросил Коля Силкин, но спохватился и поправился: — Слезать, что ли?
— Нет, ваши вещи Николай Степанович велел у Агриппины свалить.
В это время на крыльцо вышла маленькая старушка, поздоровалась и весело стала помогать учителям разгружаться.
— Ой, сколь добра-то навезли! Полный угол будет, — засмеялась она и подхватила узел с одеждой и бельем.
— Вижу, у вас обойдется без единого выстрела, — подмигнул Коля Силкин Мише. — Теперь я спокойно пойду на приступ своей крепости.
«20 сентября 196... года
Кажется, мы устроились. Будем жить у двух сестер, старых дев. Эту квартиру нам с Игорем подыскал директор. Когда я спрашивал, где будем жить, он отвечал: «В малиннике. Правда, подзасохшем». Видимо, он имел в виду, что одной сестре под шестьдесят, а другой за сорок. Старшую зовут Марфой Никандровной, младшую — Таиской. Обе они бобылки. Нам рассказала хозяйка Коли Силкина, бабка Агриппина, что у младшей жениха убили на войне и после него она не подпускала к себе никого, хотя к ней не однажды сватались. А Марфа Никандровна рано потеряла родителей и осталась в семье за старшую, заменила сестрам мать; пока была молода, не до замужества было, а подняла девчонок — сама состарилась. Да трижды горела. В чем, бывало, уйдет на сенокос, в том и останется. А на такое приданое раньше мужики не зарились. Одним словом, не сложилась судьба. Но они не унывают, особенно Марфа Никандровна.
Лицо у нее в морщинах, а глаза голубые-голубые и голос тоненький, как у ребенка. Она почти не ходит шагом, а все бегает бегом.
Меня поразили ее руки, особенно пальцы — темные и расплющенные, как утиные носы. И кожа на них такая жесткая и сухая, что, когда Марфа Никандровна что-нибудь делает, они даже пощелкивают, потрескивают.
Но как она умеет говорить! Я давно не жил в деревне подолгу, и мне радостно слушать полузабытый, настоящий язык. Я даже ребят не поправляю, когда они в сочинениях используют диалектизмы.
А ребята у меня хорошие. Приняли душевно. Правда, хитрющие. Один встает и говорит:
— Михаил Васильевич, а правду говорят, что вы у нас будете бороду отращивать?
— Правда, — говорю, — только я сначала попробую, что у меня получится.
— А зачем она вам? — это уже другого заинтересовало.
— Не только, — отвечаю, — для фасону, но и по необходимости. Хозяюшка-то моя, Марфа Никандровна, то ли поскупилась свет в избу провести, то ли побоялась (дело ведь новое, вдруг взорвется), а я с собой из города электробритву привез, которая к керосиновой лампе не подключается.
— Так вы приходите к нам в деревню, у нас есть куда включаться.
— Ну, — говорю, — не будешь же к вам два раза на день ходить, у меня быстро борода растет, надоем.
— А вы к нам по очереди... — А сами смеются.
Жаль только, что не всех по именам запомнил. Но один точно — Пашка Синицын, который у Васи тогда сапоги утащил; Такой ерш! Говорит:
— Нам свет дали недавно, но и до этого в деревне только у стариков бороды помню. Да и то не у всех...
Что тут возразишь? И мне с этим народом жить... Хорошо хоть есть еще класс помладше. Там только и отдохнуть. А тут держи ухо востро!
