— Да вот за его ружье, — ткнули мужики пальцем в Леху Фуртина, который так весь день и таскался сегодня с одностволкой и с патронташем; там еще один холостой патронишко оставался.
— Это ему от меня досталось, — тепло сказал Глухарь. — Не подводит, всяко? — спросил он Леху.
— Не, дедо, не подводит. Не одну бутылку уже подстрелила хозяину, — похвастал Леха.
— Я из нее, бывало, чирка на лету снимал, поди, метров за шестьдесят, — вспомнил Глухарь снова потеплевшим голосом.
— Ну ты, дедо, уже поразогни маленько-то, — недовольно сказал порядком окосевший Леха Глухарю и нагловато сплюнул через верхнюю щель между зубами.
— А я те говорю, — настаивал Глухарь, — за шестьдесят метров... на лету... это же «три кольца», — дед уже ходил главным козырем. Пьянел он быстро.
— Ты смотри с ним не спорь, — поостерегли мужики старика, — а то придется выставлять бутылку, а в магазин бежать далеко. Да и темно уже.
— Да за чего бутылку-то? — удивился старик, приподняв свои короткие алые бровки.
—- А что не попадешь!
— Смотря во что... И с какого места, — сказал Глухарь.
Да хоть бы в эту заслонку, — указали мужики на старую ржавую заслонку от загнетки, прислоненную к углу бани.
— Из своего-то ружья?
— Да не ерепенься, дедо, — устало и великодушно попросил Леха Фуртин, — верно говорят мужики, промажешь. Не те глаза, и руки дрожат, и ружье старого хозяина забыло.
Ну этого уже Глухарь вынести не мог.
— Вот чего, парень! За лодку тебе спасибо, а я вижу, что ружье тебе не по уму досталось.
Тут уже закипятился Леха.
— Чего ты перья распушил? Ведь жалея тебя, старого пня, говорят: не только в заслонку не попадешь (она темная, тебе не разглядеть), а в голую задницу промажешь.
— Да в чью бы это?
— Да хоть в мою!
— Так давай станови ее, —все еще не веря, что дело пошло на полный серьез, сказал Глухарь, — тогда я и мушки разглядывать не буду, на твою-то и по стволине наведу.
И Леха недолго думая сам зарядил ему ружье, отошел метров на тридцать и спустил штаны.
— Хорошо ли видно-то? — поиздевался он, пьяно корячась. — А то могу еще подвинуться. — И Леха вправду даже чуть-чуть подался ближе.
Дед спросил у мужиков, не желая больше обращаться к Фуртину:
— Чем это он зарядил-то?
Те ответили:
— Как всегда, тройкой.
— Да ведь я ему весь тыл разворочу, — засомневался и, похоже, даже испугался Глухарь.
— Не бойся, дедушко. Не такие глазастые ребята — и то мазали.
— Нет, это не годится, — уже вроде как сам себе твердо сказал Глухарь, что-то пошарил в карманах и достал. — Вот это в самый раз! — разложил ружье и перезарядил.
У него по старой привычке в драном ватнике, в котором он раньше сторожил, а теперь рыбачил и трудился в огороде, по карманам между сухих хлебных крошек и просыпавшейся махорки всегда валялись заряженные солью патроны.
Вот теперь такой патрон он и вставил в стволину. Никто из мужиков, конечно, не придал этому значения. Да никто почти и не видел по-настоящему, с чем там дед копошится: пьяные были. Леха тем более не видел. Он только издалека нетерпеливо аукнулся:
— Ну, чего ты там, старый хрен, богу, что ли, молишься? Все равно плакала твоя бутылка.
И тут сначала грянул выстрел, а потом взвыл Леха Фуртин.
...Говорят, дома ему эту соль всей семьей выколупывали. Зерна были крупные, темные, видно, еще из прежних запасов. Теперь такую соль редко где и в продаже встретишь. Только разве по дальним деревням.
А Леха с тех пор ружье забросил насовсем и даже пить стал намного меньше!
МОРЖ
О показательном выступлении местных моржей было известно за неделю. Об этом говорило радио, об этом писали здешние газеты и даже помещали фотографии знаменитостей.
Широкая и длинная полынья была прорублена заранее и не однажды по утрам очищалась от вновь образовавшегося льда. Сегодня она дымилась на морозе, который, казалось, все крепче и крепче закручивал гайки. С ближнего берега спускалась поправленная к случаю длинная лестница, а ниже была укреплена новая из сосновых досочек, по которой выступающие обычно спускаются в воду; на противоположном берегу давно красовались приветственные транспаранты и плакаты.
Народу на реке толпилось уйма; люди сошлись задолго до начала выступлений и расходиться не собирались, хотя стоять на одном месте в такой холод — удовольствие ниже среднего.
Вокруг синенькой дощатой раздевалки, где летом обычно квартировала лодочная станция, теперь разместился своего рода моржовый штаб. И в будние-то дни вокруг этого места частенько крутились ребятишки и подглядывали в окна, когда там кто-нибудь раздевался перед тем, как спуститься к проруби; а сегодня у штаба особенно было людно и шумно, потому что в выступлениях участвовали не только моржи, но и моржихи; причем очень соблазнительного возраста; а кому не хочется посмотреть на молоденьких девушек в цветных и туго натянутых купальничках да еще на таком морозе; и ожидание обострилось...
