— Да не сегодня, конечно, — соглашался Глухарь и двигал коротенькими красными бровками, за которые и получил еще в парнях свое прозвище.
Эту особенность его облика первым заметил отец новорожденного и сказал жене:
— Ты погляди-ка, матка, у Пашки брови-то, как у глухаренка, — красные.
Мать всмотрелась в личико младенца, тоже увидела, что бровные дуги, на которых еще и волосиков не пробилось, теплились крепкой краснотой, будто их натерли солью, и поостерегла мужа:
— Ты хоть никому не мели про своего глухаренка, а то прилепят парню сызмалетства... наименование, потом век не ототресся.
С годами Пашка вырос в крепкого рыжеволосого парня, и брови у него получились рыжие, и рыжина только больше подчеркивала красноту бровных дуг. Рано или поздно всей деревне стало видно и понятно, что парень этими самыми бровями больше всего походит на Глухаря: деревня тогда была лесная, и эта птица никому не была в диковинку.
Так Пашку и прозвали. А детей его, хотя они и не наследовали отцовской особинки, — глухарятами.
Глухарята давно разлетелись по разным сторонам, старый Глухарь доживал век со своей Глухарихой в то же избушке, в которой от пазов пахло старым сухим мхом, а от широких, сознательно непокрашенных половиц тянуло прохладой и свежей колодезной водой.
— Дак теперь как старуху-то будешь содержать, — опять допытывался Леха Фуртин, — ведь не прокормит: без приработка.
Глухарь вскидывал короткие поредевшие бровки и отвечал:
— Да, приработок бы не помешал...
И вдруг однажды повернулся к Лехе: — Ты бы, паря, продал мне свою плоскодёнку. Все одно без дела у тебя сгниет.
— А на что тебе она? — удивился Леха Фуртин.
— А рыбу имать, — невозмутимо и убежденно ответил Глухарь.
— Да ведь тебе не поймать ничего, ты же поплавка за два метра не увидишь.
— А пошто мне поплавок. Я же на блесну.
— Так ведь и за блесной наблюдение требуется, — не унимался Леха, — тоже проморгать возможно.
— А я леску на руку накручу. Как ежели шшука али окунь за железку схватится — я сразу учую, — не сдавался Глухарь, и Леха уступил ему плоскодонку, которая действительно давно лежала на берегу без пользы, и выменял на нее у Глухаря одностволку.
Старик долго упирался, не хотел отдавать свою верпую многолетнюю напарницу.
— Ведь я к ней, как к цигарке, привык, — жаловался он.
— Тогда будешь сидеть без рыбников, — допекал его Леха Фуртин. — Как хошь, я тебя не приневоливаю, — и он поднялся с лавки, вроде бы не желая продолжать разговор, но медлил.
В дело вмешалась старуха и доконала старика:
— Все равно лесничать не ходишь, со службы снялся... А тут человек, может, чего и подстрилит.
Дичи Леха Фуртин погубил не лишка, хотя стрелял охотно и лучше многих добычливых и удачливых лесовиков. Те часто и в охотку потешались над Лехой, встречая его у отвода, пустого, понуро несущего за спиной бесполезное орудие.
— Ну чего, Леха, опять на твои «три кольца» — ни одного птенца?
Это они намекали на то, что Глухарь когда-то хвастал своей одностволкой и утверждал, что это знаменитые бельгийские «три кольца». Врал, конечно.
— А чего, Леха, не обменять ли твою гаубицу на мою телегу: у моей оглобли длиньше твоей стволины. Да их и боле: две как-никак. И будешь по рябкам палить сразу дуплетом.
Леха нехотя огрызался и все думал, чем бы отплатить неунимавшимся насмешникам.
И как-то его осенило...
Теперь он, встретясь с очередным зубоскалом, осторожно и беззлобно начинал подначивать:
— Ты вот, Панко, оскаляешься, а кроме своей фузеи, в руках никакого путевого оружия не держал.
— Кто? Я? — не понимал Панко.
— Ну, ты!
— Да я в армии служил знаешь в каких частях?
— Ну в каких?
— Э-э... в каких... — уклонялся Панко, соблюдая военную тайну.
— Так скажи, в каких же ты служил частях? — опять спокойно допытывался Леха Фуртин.
— Да в таких, что тебе еще и знать-то не положено, — заводился Панко.
— Ну тогда уж, конечно, в ракетах, — всезнающе застонал Леха и пренебрежительно сплевывал через щель между верхними зубами.
— А хотя бы, — прищуривался Панко, — это тебе не но птичкам палить...
— А что, по птичкам проще? — спрашивал Леха почти равнодушно.
— Да уж, наверно, не тяжеле.
— Так на, пальни. На, на! Докажи всем, что ты не зря в ракетах служил. — И Леха всовывал ему в руки свое ружье.
— Дак где птички-то? — растерянно оглядываясь, спрашивал Панко, уже поняв, что Леха успел ему всучить свою одностволку.
— А ты найди, — требовал Леха.
Панко опять беспокойно крутил головой, но ничего подходящего вокруг не находил, и тогда Леха добивал его окончательно:
— Да зачем тебе птичка, — Леха Фуртин начинал злиться, — ты и в пенек-то вон тот не попадешь.
Панко выкатывал на него глаза, хотел что-то решительно возразить, но Леха уже не давал ему открыть рта.
— Да я тебе повешу свою новую кепку, понял, — смотрел он в упор на Панка. — Коверкот, понял? Почта два червонца отдал. Ты и то промажешь.
— Ну уж я тебе из нее таких лепесточков счас наделаю... Дочкам не на один сезон хватит в куклы играть, — угрожал Панко.
— С тридцати шагов? — деловито спрашивал Леха, понимая, что зацепил мужика за живое.
— Да хоть с сорока!
