Вадим Петрович никак не мог вспомнить женщину, хотя все было в ней знакомо. Только, может, еще больше постарела. Он не знал, о чем говорить.
— Что, здоров Константин Назарович? — попытался он подладиться под деревенский строй речи.
— Какого лешова с ним сделается.
— И Дарья Степановна?
— И она.
— Кот-то живет у них? — бессильно пытался поддержать разговор Вадим Петрович.
Женщина помедлила, нахмурилась и нехотя ответила:
— А этому и подавно горевать не об чем.
— Ну, тогда скучать будет некогда, — словно обрадовался Вадим Петрович и вдруг узнал женщину. Это была Римма! Видно, опять насолил ей Матроха. Вон какая недовольная! Он быстро попрощался с ней и весело заторопился в деревню.
РЕЗОЛЮЦИЯ
Он появлялся в учреждении с утра всегда в одно и то же время, всегда в одном и том же обвисшем пиджаке с измятыми лацканами, и всегда с одной и той же жалобной мольбой, которая, наверно, не дремала в его мутноватых глазках даже ночью, когда он спал,— одолжить двугривенный на стакан самого дешевого вина, которое тогда свободно и широко продавалось в автоматах. Больше он не просил, да ему бы и не дали, потому что всем было известно, как он возвращает долги...
— Старик, — страдальчески начинал он и оглаживал «старика» своими узкими глазками, — выручай, а то уже землей пахну...
— Сеня, побойся бога, — отвечали ему, — я же вчера тебя спас от земли. Вон сходи к Андреичу, что-то он давно не занимался спасением погибающих. Ты же знаешь, он добрый...
И Сеня шел в кабинет к Андреичу, замирал у порога н начинал гипнотизировать того своими прищуренными глазками. Андреич долго делал вид, что не замечает Сеню, но Сене спешить было некуда, и он знал, что у него единственное оружие — терпение. Наконец Андреич не выдерживал, молча лез в карман, добывал двугривенный, не глядя на Сеню, протягивал, говорил: «На» — и только тогда снова спокойно продолжал работу.
Так Сеня делал утренний обход.
Потом он пропадал на несколько часов и появлялся снова только после обеда. По лицу его уже разливался ровный жарок, окрепший голос звучал свободней, и в глазах посвечивал сталистый блеск. Теперь он выходил навстречу любому решительнее, необходимую сумму добывал быстрее и незадолго до окончания работы покидал учреждение, чтобы не тревожить его уже до утра.
Все служащие к Сене привыкли, никто его не обижал и не злил. Мужчины, бывало, добродушно посмеются, встречая его утром:
— Ну что, Сеня, опять за данью пришел?
— Тебя, Сеня, надо бы к нам в штат зачислить: у тебя, наверно, ни одного прогула не было.
— Сеня, а ты не можешь договориться с автоматом, чтобы он тебе бесплатно наливал?
Сеня молча переносил эти шуточки, даже улыбался вместе со всеми, а его тоскующие глазки словно говорили: «Смейтесь, смейтесь, только недолго, мне уже принимать пора...» И, словно извиняясь за свое жестокосердие и вольность, за то, что заставили человека так долго томиться, кто-нибудь из собравшихся угощал Сеню сигаретой и мимоходом опускал в нагрудный карман заношенного Сениного пиджачишка светлую монету:
— Не сердись, Сеня, мы ведь это так, по-свойски. Дерни давай за наше здоровье. Мы бы тебя сами поддержали бы, да служба.
А где служит Сеня и служит ли он вообще, никто не знал и не интересовался. Слышали, что была у него семья, даже квартира. Но все вроде бы расстроилось, распалось, а как, почему?.. Некому этим было заниматься, да и незачем: в чужую душу как полезешь?
И Сеня продолжал свое шествие из кабинета в кабинет и везде встречал дружеский прием и снисходительное сочувствие.
Так он однажды вновь добрался до кабинета Андреича. Сеню опять потряхивало со вчерашнего, поэтому он не сразу нашарил дверную ручку и сначала не в ту сторону стал открывать дверь, но все-таки, разобравшись и войдя, он по обыкновению покорно замер у порога и положил свой горький взгляд на лысоватую голову Андреича. Тот, как обычно, долго писал что-то, делал вид, что Сени не видит, но потом терпение у него лопнуло, он твердо положил самописку на стол и повернулся.
Это был человек далеко не молодой. Лицо его с тяжелыми темными подглазницами выражало глубокую озабоченность: работы у него всегда было много, так много, что порою он не успевал с нею управиться за день и поэтому часто оставался в учреждении по вечерам и даже брал бумаги на дом. А там его поджидало трое детей, да больная жена, да старенькая мать, и все они мало чем могли помочь ему, а дети так часто еще и мешали. Его мучили бессонницы. Он плохо спал уже давно, поэтому и сегодня поднял на Сеню усталые с красными веками глаза:
— Вы ко мне?
Сеня не ожидал такого приема и вопроса и от неожиданности сказал:
— Ага...
— Тогда прошу, — произнес Андреич и показал Сене стул напротив себя. — Чем могу служить?
Этого Сеня уже совсем не ждал, ему казалось, что его просьба всегда написана на лице и всем слышно, как у него по утрам трещит голова.
— Ну, говорите, говорите, не стесняйтесь, — подбадривал Андреич.
— Да я не знаю, чего говорить-то, — простодушно признался Сеня.
— Но ведь вы зачем-то пришли, — настаивал Андреич.
— Да, пришел... Шел вот... и зашел, — неопределенно объяснился Сеня.
