— Ну, так говорите — зачем?
Сеня покрутил головой, похлопал коротенькими остренькими ресничками и наконец решился:
— Да мне бы в долг... копеек двадцать, — последние два слова он почти простонал.
— A-а, вот в чем дело. Так бы сразу и говорили, — передохнул Андреич, — только что же так мало-то? Двадцать копеек... Что можно приобрести на двадцать копеек? Разве только стаканчик мороженого — так вы уже не ребенок. Или стакан вонючего прокисшего вина, каким заправляют нынче уличные автоматы...
При последних словах Андреича Сеня зашевелился, заерзал на стуле и улыбнулся, словно давая понять, что дальше можно не продолжать: угодили в самую точку.
Но Андреич, не замечая этого Сениного нетерпения, продолжал:
— А вы человек серьезный, солидный, в возрасте. Вам уже неловко, да и вредно пользоваться услугами таких автоматов. Вам бы надо что-нибудь подостойней... Уж, если, скажем, выпить, так хотя бы в баре, чтоб к стаканчику мадеры можно было и бутерброд присовокупить. А на все это уж никак не меньше рубля понадобится. Разумно я говорю? — осведомился Андреич.
— Да вообще-то, конечно, так, — со вздохом согласился Сеня, и в его глазах замигал нетерпеливый огонек.
— Ну вот, значит, нужен рубль, — помедлив, повторил Андреич, — а это уже деньги... В каждом солидном учреждении на каждый рубль уже пишется заявление, — он еще многозначительно помолчал, посмотрел на Сеню и закончил: — Вот и вы должны подать заявление, если хотите иметь этот рубль.
Сеня не ожидал такого поворота и искренне удивился!
— А как писать-то? j
— А по форме. Как все заявления пишутся. Тому-то тому-то, от того-то того-то, ввиду сложившихся обстоятельств... и так далее. Вот вам бумага, вот ручка. В правом углу назовите учреждение, имя вы мое знаете... от такого-то, проживающего там-то, номер паспорта... А дальше — заявление и суть вопроса: сколько вам надо...
— Рупь, — не дождавшись конца фразы, выпалил Сеня, воодушевленный словами Андреича.
— Ну вот, так и пишите, что рубль. А дальше — зачем надо...
Сеня даже вспотел: то ли от кабинетной духоты, то ли от непривычной работы и положения, но он старательно выводил буквы. Они у него прыгали, и строки выходили кривыми: рука-то со вчерашнего тряслась и плохо слушалась и тоже быстро потела. Поэтому Сеня не однажды останавливался, выпускал из легких воздух и вытирал вспотевшие ладони о штанины.
Когда закончил, выжидающе посмотрел на Андреича: что же, мол, дальше? Тот взял из рук Сени заявление, внимательно изучил его и сказал:
— Что же это вы в серьезной деловой бумаге допускаете такие ошибки? Не «заевление», а «заявление», «ввиду» пишется вместе, номер паспорта надо ставить отчетливее. Так не пойдет! Переписать, — и вернул заявление обратно.
Снова, напрягая больную голову и сдерживая дрожание в руке, Сеня принялся выцарапывать буквы на листке канцелярской бумаги. Ему было очень тяжело, но мысль, что все это скоро кончится и окупится, утешала его и удерживала на месте.
Наконец и переписанный листок был готов. Андреич снова его принял, неторопливо прочитал и кивнул головой:
— Вот теперь все верно, — и, достав из пластмассового черного стакана толстый красный карандаш, в левом углу что-то размашисто написал, серьезно и решительно перекинул лист обратно через стол и как человек, сделавший нужное, но побочное дело, нахмурил брови, наклонился и, сосредоточившись, погрузился снова в свою основную работу.
Сеня поднес заявление к глазам и замер: в левом углу бумаги, четко и крупно было выведено красным карандашом: «Отказать!» И подпись Андреича.
Обманутый в лучших надеждах, Сеня молча вышел из кабинета и, не заходя больше ни к кому, скоро и незаметно вышел на улицу и торопливо побежал, не понимая куда.
А сам Андреич, стоило гостю выйти из кабинета, откинулся на спинку стула, налил стакан воды, выпил его залпом и только тогда перевел дух.
ТРОФИЧЕСКАЯ ЯЗВА
Утро в больничной палате начиналось, как всегда, — с уколов. Входила усталая сестра с эмалированным подносом, включала свет и, недолго побрякав шприцами, выбирала подходящую иглу и сперва подходила к Василию Ивановичу:
— Ну, Голубев, давай.
А Голубев, которого мучила продолжительная изнуряющая бессонница и который только под утро забывался недолгим сбивчивым сном, поначалу не сразу понимая, в чем дело, испуганно вскидывал голову, виновато и торопливо моргал бесцветными реденькими ресничками и растерянно спрашивал:
— Чего это?
— А ничего, — почти угрожающе отвечал за медсестру безногий Степа Усиков, лежавший напротив Василия Ивановича, — снимай штаны и молись богу!
Голубев укоризненно смотрел на Степу и устало прикрывал красные набрякшие веки, которые с утра алели всегда особенно болезненно и пугающе.
После Голубева девушка меняла иглу, ставила перед глазами шприц вертикально и, пустив вверх тоненький фонтанчик, оборачивалась к Степе:
— Теперь ваша очередь, Усиков.
Но Степа сидел на кровати, как маятником, покачивая единственной ногой и уткнувшись в разлохмаченную толстую книгу, и делал вид, что ничего не слышит.
— Усиков, вы что, опять отказываетесь от укола?
— Я дарю свою порцию Василию Ивановичу.
