— Надень на рот глушитель, — обрезал Сыров, — «из сумасшедшего дома»... Из самой Кремлевской больницы! Не дали больше сделать ни шагу. Положили на носилки, белой простынкой закрыли... А он сам наклонился надо мной и говорит: «Вы пока отдыхайте, поправляйтесь, я вас найду».
— Приходил? — опять не вытерпел Коля.
— Конечно, приходил. Вместе со своей секретаршей. Нанесли мне столько... Потом всей палатой не один день ели.
— Ничего себе! — восхитился Коля.
— А потом меня направили в институт Вишневского, — заключил Сыров.
— А чего ж в Кремлевской-то не оставили? — вымогал Степа Усиков.
— Я ж беспартийный, — простодушно признался Сыров.
Степа глубоко вздохнул и больше не докучал вопросами, молча открыл тумбочку, достал из нее недочитанную книгу, лег и отвернулся к стене. Тогда в разговор иступил Василий Иванович.
— Ну там уж, поди-ка, лечат по всей науке?
— Где, в институте-то? Да, там больше разных приспособлений. А вы сами здешний? — неожиданно спросил Сыров.
— Да так-то здешний, только не из самого города, — ответил Василий Иванович.
— Из деревни, что ли?
— Из совхозу.
— А далеко?
— Да не особо. Тут дорога хорошая, дак не боле часу автобусом.
— Богатый совхоз-то?
— Ничего. К соседям займоваться не ходим, — добродушно усмехнулся Василий Иванович.
— А работники вам нужны? — прямо спросил Сыров.
Василий Иванович немного помолчал, что-то посоображал, не сразу ответил:
— Я, конечно, не директор, но специалисту везде найдется место занятья.
— С такой ногой, — стукнул Сыров по своей коленке, — на комбайн или трактор не полезешь, сам понимаешь. А вздымщиком я работал не в одном колхозе.
— Это чего, дым, что ли, пускать? — заинтересовался Коля.
Сыров снова круто посмотрел на него, и Василий Иванович пояснил:
— Нет, Коля, это лесная работа. Смолу собирать, сок березовый весной...
— Из него хороший самогон получается, — подсказал, не оборачиваясь, Степа.
Сыров засмеялся, обнажив оба ряда железных зубов, смех его звучал хрипло и глухо, словно Сыров смеялся в себя. И хрипота была устойчивая и старая, видимо, давно и навсегда приобретенная где-нибудь на северных лесоповалах...
— Не знаю насчет вздымщика, — снова вернулся теме Василий Иванович, — у нас был тут старичок приставлен к этому... Работает ли он?.. А у вас образование го какое?
— Образование? — переспросил Сыров.
— Да букварь на двоих с братом искурили, — опять подсказал Степа Усиков, не оборачиваясь от стены.
— Специальностей много, да при моих теперешних картах, сам понимаешь... Курить вот и то пришлось бросить.
— Ага, полчаса назад бросил, — не мог успокоиться Степа, — окурок за окно.
Но Сыров его упорно не замечал. Он тоже опытным глазом определил в Степе человека бывалого, ушлого и не хотел с ним скандала.
— У вас семья-то есть? А то с жильем у нас туговато, — сказал Василий Иванович.
— Это не проблема, — живо откликнулся Сыров, — мне места много не надо. У меня — никого... Один на льдине, как говорится, — и он опять глухо засмеялся, сверкая металлическими коронками.
— А где же все? — не мог сообразить Василий Иванович.
— Да как тебе сказать, — нехотя потянул Сыров, — пока меня судьба водила, жена вышла за другого. Ну, и ребятишки при ней остались. Давно уж и связи никакой.
— Дак и не помогаете? — не давал себе покоя Василий Иванович.
— А чем помогать-то? Сам вот из больницы в больницу. Да они и выросли уже.
— Там им-то хоть писали о своей болезни?
— А зачем тревожить? Все равно с передачей не прибегут с другого конца Союза, — Сыров опять глухо хохотнул. — Да и правду сказать, когда они росли, я ничем не мог им помочь, так что и мне надеяться нечего.
В последних словах Сырова вдруг независимо от него прорвалась настоящая человеческая боль и ясное понимание собственной неприкаянности, которую он явно скрывал от посторонних, а может, даже и стыдился или не хотел замечать как человек еще совсем не старый. Хотя голова его с жесткими и коротко стриженными уцелевшими волосами была вся пересыпана сединой, и, когда он улыбался, обнажая светлые казенные зубы, эта седина, словно перекликаясь с ними, тоже отдавала металлическим блеском и становилась еще заметнее.
— Долго тянул-то? — спросил Степа без обычной неприязни и ехидства. Было похоже, что последнее признание Сырова тронуло его и заставило даже пожалеть.
Но Сыров, видимо, опомнившись и почувствовав эту Степину перемену и не желая участия с его стороны, снопа влез в привычные одежки неунывающего ухаря и твердо ответил:
— Сколько оттянул — все мои.
— Да я ведь отбирать не собираюсь, — вернулся и Степа к прежнему тону.
Дальнейшему разговору помешала медсестра Женя, широко распахнувшая дверь в палату и сразу же сделавшая выговор Степе:
— Усиков, сколько раз тебе говорить, чтоб не валялся на кровати в одежде.
— Ну, реактивная, как ты войдешь, так сразу все испортишь, — обиделся Степа. — Такую содержательную беседу сбила.
— О чем уж вы таком беседовали, интересно?
— О прекрасном женском поле, — игриво сообщил Сыров, уже до конца преобразившись.
