— Ну и птица! — покачал головой Степа, — Это он переждать зиму сюда сунулся. На дворе холодно, ни кола ни двора нет... А тут и койка мягкая, и кормежка подходящая. Вот и шляется из больницы в больницу.
— Ну, Степан, ты уж больно его раскладываешь... прямо на спину, — пожалел Василий Иванович и даже вроде обиженно помигал красными веками.
— В самый раз раскладываю, — возразил Степа, — я ведь тоже как-то по дури залетел туда... за проволоку- то. Так что всяких видывал. Он и курит-то нарочно, чтоб у него дольше не заживала его язва. Может, и еще с ней нарочно чего-нибудь творит, лишь бы дольше болела. Он теперь все свои таблетки будет Кольке скармливать А то выпишут — куда он? Работать неохота, бродяжить холодно, в лагере насиделся... Вот он и пристраивается Хорошими документами запасся, институт Вишневского направил. Попробуй откажи ему — он всех жалобами замучит, а своего добьется. А как солнышко пригреет — только его и видели. Скоро вылечится, на одной ноге ускачет. А ты думаешь, отчего он все мои насмешки сносит? Другой бы урка сразу глаз вышиб. А он и там-то сразу видно, никакого авторитета не имел. Так, сачок служил на побегушках у кого-нибудь...
Степа не успел закончить свою мысль — в дверь вошли медсестра Женя и Сыров.
— Я вам, Женечка, могу такие произведения на на память записать в ваш альбом, что вы меня всю жизнь нежно вспоминать будете, — улещал Сыров.
— Какие, например?
— Я много помню, но вам, конечно, лучше всего про любовь?
— Ну, пусть про любовь, — согласилась Женя.
— Пожалуйста!
Сыров не умел декламировать, хотя пытался подражать эстрадным чтецам, которых, видимо, видывал. Он все сбивался на тот неопределенный ходячий мотив, под который исполняют обычно не только скороспелые сочинения расхожих стихоплетов, но и коверкают и подстраивают известные и заслуженные песни и стихи. Сыров, похоже, чувствовал силу и неотразимость поэтического слова, поэтому с таким упоением начал:
Луна плыла в серебряном тумане,
Под окнами холодный ветер выл.
Забыла ты с другим о хулигане,
Но он тебя, конечно, не забыл.
Пусть он не носит фетровую шляпу
И золотых часов не заимел,
Но съездить в город солнечный Анапу
И он с тобою тоже бы хотел.
Он посадил тебя бы на колени
И от души...
Но Женя не дала докончить Сырову эту приблатненную песенку.
— И это вы мне хотели в альбом? — расхохоталась она.
— А что, не подходит? — не очень растерялся Сыров.
— Нет уж, такую лучше оставьте при себе.
— А я могу вам другую предложить.
— Спасибо, хватило и этой. Да и не до стихов пока. Вам, Голубев, — повернулась она к Василию Ивановичу, — пора в ванну. Давайте готовьтесь, я вам помогу.
— Да я его помою, Женя, — откликнулся Коля, который все это время с интересом наблюдал за Сыровым и очень серьезно слушал его хриповатое пение.
— Так, совсем хорошо. Ты, Коленька, дольше не выписывайся от нас. Вполовину работы меньше, — порадовалась Женя.
— Ну, спойте еще чего-нибудь, — попросил Сырова Коля, — и эту спишите для меня, а?
— Вон Степан пусть исполняет и списывает, он тоже знает, — покочевряжился Сыров.
— Да нет, — вяло ответил Степа, — я все эти песни забыл. Память стала что у старой девы: заросла мошком, не проткнешь и батожком.
— Ну, спишите, — снова попросил Коля.
— Пойдем тогда в коридор, — сжалился над ним Сыров, — там есть такие куплеты, что лучше кое-кому не слышать, — и он выразительно посмотрел на Женю.
— Колька, не забудь вовремя рот захлопнуть, — прокричал им вслед Степа, но Коля не оглянулся на его голос.
...Ночью в палате не спали двое: Степа, потому что все боялся проспать самолет, и Василий Иванович, — заранее переживая свою операцию. Сыров лежал на спине, свесив с кровати больную ногу, и почти всю ночь храпел.
— Ну и хрипун, — негромко ругался Степа, — что днем, что ночью — все одним голосом.
Василий Иванович сидел опять на кровати по-турецки, раскачивался из стороны в сторону, оглаживал поджатую под себя ногу и бог весть о чем думал.
— Ты так и не спал всю ночь? — спросил его проснувшийся Сыров.
— Да я уж привык так, — ответил Василий Иванович.
— Тебе бы перед операцией не лишнее отдохнуть, — позаботился Сыров, — а вот мне боли всю ночь не давали покою... Но сегодня пощупал: в левой есть пульсация и в правой есть пульсация. Значит, еще ничего.
— Ничего, ничего, — поддакнул Степа, — пульсация и в горле была всю ночь такая, что хоть галошей затыкай.
— Ну, это с дороги, — оправдался Сыров. — Столько времени не спал по-человечески.
— Теперь отоспишься, — заверил Степа, — отсюда дальше гнать некуда. Тут больница областная, всех принимают. Будет время...
Он встал на костыли и похромал в коридор ловить Станислава Алексеевича да насчет самолета поразузнать; но скоро вернулся, чертыхаясь:
— Ох уж эта мне авиация: чуть бычок помочил — все, погода нелетная.
А пока он хлопотал насчет отправки, Женя с Колей увезли на операцию Василия Ивановича Голубева.
