Впрочем, были, наверное, на то и другие причины. Неуютно стало в любимом когда-то театре, невесело, как в казённом, присутственном доме. Не творилось, не священнодействовалось, не свершалось — делалось дело. Делалось скучно, без вдохновенья, не во благо искусства и самого театра, — чему-то иному или кому-то во благо. И пугала актёров по вечерам гробовая почти тишина и пещерно-глубокая темень безлико-пустынного зала, и не обманывали уже никого, ни зрителей, ни актёров, натужно шумные сборы в дни не столь частых премьер и появляющиеся в местных газетах дежурные рецензии, отмечающие как некоторые удачи, так и досадные просчёты творческого коллектива, который, как и прежде, находится в поиске…
— Сегодня в зале опять кот наплакал, — попечалилась вечером Ирина, — и опять наша мегера режиссёрская, — это она жену режиссёра, местную приму так называла, — сама себе дарила цветы. Представляешь, — не то возмущалась, не то дивилась она, — каждый вечер по букету!
— Ну хочешь, я тебе завтра тоже куплю, — пообещал Глеб.
Она отмахнулась:
— Завтра у меня нет спектакля, это, во-первых… Нет, но ты представляешь, — опять заудивлялась она, — весь театр, от билетёрши до костюмерши, знает, что она сама себе покупает цветы, идёт на спектакль и покупает, а потом кто-то из зала преподносит ей этот букет. Себе любимой. Все говорят об этом, а ей хоть бы что!
Глеб налил и пододвинул ей чашку чая. Налил себе и сел напротив.
— Да, — вдруг вспомнила она, — у нас потрясающая новость. Наш главный пьесу сегодня читал…
И замолчала. Сидела, помешивая ложечкой в чашке: интриговала.
— Ну и что? — спросил Глеб.
— Не что, а кто. Спроси, кто автор?
— И кто же?
— Вот то-то и оно! Мы сами. Как говорится, на все руки от скуки.
Она победительницей глядела на него, будто и в самом деле была преисполнена гордости за свой театр и за главного режиссёра, подарившего коллективу свою пьесу.
— Хозяин барин, — Глеб пожал плечами. — Об чём хоть пьеса?
— Об сём, — сказала Ирина, — а какая, собственно, разница. — Безнадёжно махнула рукой. — Тошно всё, Глеб, неприлично всё это. Не театр, а частная лавочка, семейный какой-то подряд. Сами пишем, сами ставим, сами играем…
— И распределились уже?
— Да в этом ли дело! — в отчаянии почти выкрикнула она. — Мне этих его ролей и даром не надо, переживу как-нибудь. Я о театре говорю, о моём театре, понимаешь, в котором я проработала без малого двадцать лет. Что с ним стало-то? И с нами тоже. О свежем ветре говорим, о переменах, эксперимент театральный затеяли… Можешь представить, сегодня перед читкой собрал он нас и на чистом глазу, на высоком пафосе к гласности призывал, к обновлению, а потом выложил свою самодельную пьесу на стол. Прошу любить и жаловать! А не полюбите… Жаловать не будем.
— А если пьеса талантливая, — осторожно предположил Глеб, — если она по-настоящему современна?
— Она будет такой, — пообещала Ирина, — хотя таковой никогда не была и не будет. Конъюнктура до мозга костей. Понадёргал проблем из позавчерашних районных газет, устроил заседание правления колхоза с оживляжем, а в финале все пляшут и поют. — И вдруг спросила: — Хочешь, скажу, чем всё кончится? Завтра же затрубят фанфары: в театре рождается гениальный спектакль, посвящённый знаменательной дате… Ты же знаешь, как у нас любят эти «датские» спектакли. Что потом? Потом благодарные организованные зрители, узнав на сцене знакомую тётю Глашу или дядю Васю, будут выражать восторги по поводу актуальности, узнаваемости и современности, а потом фестиваль под девизом «Театр — селу», потом смотры, творческие отчёты в столице, а то, глядишь, и на телевидении покажут, а там дипломы, звания, а может, и премия перепадёт. И никто, вот в чём загадка, никто не решится сказать, как всё это называется. Ох, Глеб, — снова запечалилась она, — тошно и обидно служить при голых-то королях.
Она отодвинула чашку с недопитым, остывшим чаем, просительно поглядела на него.
— Говоришь так, будто я виноват в чём-то.
— Ты виноват уж тем, — продекламировала она, — что хочется мне кушать… Слушай, — попросила она, — нет ли у нас в холодильнике чего-нибудь? Колбаски кусочек.
— Что такое холодильник, я знаю, — пошутил Глеб, — а вот…
Поднялся, подошёл к холодильнику, достал кусок колбасы, ещё с майских праздников, стал делать жене бутерброды.
— А вообще, я скажу тебе, в чём ты виноват. Хочешь?
— Давай, — он и себе бутерброд сделал. И чаю ещё налил, ей и себе. — Гулять так гулять!
— У тебя столько друзей в городе, даже редактор в газете свой. Неужели…
— А при чём здесь друзья? — Глеб уставился на неё. — Не надо путать божий дар с яичницей.
— Извини, — Ирина виновато опустила глаза и вдруг спросила: — Объясни тогда мне, чего стоит этот ваш божий дар, если от него ни жарко, ни холодно?
— Дружба дружбой, а служба, — Глеб перехватил руку жены, потянувшуюся за колбасой. — Хватит, разгулялась на ночь глядя.
— Вот и послужил бы твой Серёжа доброму делу, — ухватилась она, — в кои-то веки. Или Митя твой. Сколько лет на культуре сидит и в упор ничего не видит. Все молчат, всем хочется спать спокойно. Да и ты тоже хорош.