— Слезай, приехали, — бросила она через плечо. — Вояка…
«Воякой», судя по всему, был тот босоногий, ушастый пацан, ради которого, похоже, и пожаловал в детский дом участковый. Обычно с его появлением здесь связывалось событие, которое на языке уже заранее встревоженных этим визитом учителей и воспитателей квалифицировалось как «из ряда вон…». Последним случаем был набег детдомовских мальчишек на поселковые сады и огороды. Правда, набег совершали трое, ребята из старшей группы, но яблоки, ещё не дозрелые, кислые, в ту же ночь были по-братски поделены. Грызли тайно — в спальнях, под одеялами, а утром в медпункте, куда, держась за животы, потянулась нестройная очередь, появился «околоточный» — так тётя Поля участкового величала.
И вот — будто снег на голову — дядя Степан явился снова. Неловко спрыгнув на землю, он потянул за собой ушастого пацана, и в тот момент, когда парнишка, сойдя с телеги, с обречённой покорностью поплёлся за ним следом, ребята, толпившиеся у крыльца, увидели нечто странное: правая рука участкового и левая — кожа да кости — того мальчишки были связаны верёвочкой. Ребята едва не шарахнулись в стороны, пропуская к крыльцу нежданных гостей. Так, словно хозяин с собачкой на поводке, дядя Степан и прохромал сквозь этот притихший строй, направляясь к Вере Васильевне в кабинет.
Потом он снова появился на крыльце, но уже один. Выставив торчком негнущуюся в колене ногу, нескладно избоченясь, присел на ступеньке, снял картуз, вытер рукавом вспотевший лоб. Стал деловито, не спеша сматывать верёвочку.
— Ну что, — тётя Поля поднялась на крыльцо, присела рядом, — сбыл с рук, и ладно? И душа небось спокойна? — Она сердито покосилась на верёвочку, которую участковый теребил в руках. — Видел, как наши-то на тебя глядели? Ровно преступника вёл какого. А какой он, разобраться, преступник, если форменный герой…
— Эк ты куда хватила! — участковый недоуменно мотнул головой. — Сама же небось по кустам носилась, точно зайца его ловила, а теперь, глянь, уж и в герои произвела. Мало, видать, этому герою уши драли. Был бы свой у тебя, я поглядел бы…
— У меня своих вона сколько, — уязвлённая, тётя Поля кивнула на ребят, в молчаливом ожидании — что-то дальше будет? — топтавшихся у крыльца. — И никого небось не вяжем…
А в это время в кабинете у Веры Васильевны разговор тоже явно не клеился. Нахохлившийся, угрюмый «вояка» сидел, свесив грязные ноги, на кожаном диване — точь-в-точь как минутой раньше на телеге, и всем своим видом показывал, что к задушевной беседе, к которой пыталась склонить его Вера Васильевна, он вовсе не расположен.
— Ну как же так можно, Саня, — искренне сокрушалась Вера Васильевна, — ехал к отцу на фронт, а попал… Заблудился, что ли?
Она говорила так, будто и впрямь очень сожалела, что он не добрался до фронта.
— И ничего я не заблудился, — боясь поддаться на этот доверительно-сочувственный тон, Саня с недоверием поглядывал на неё. — Это хромой всё, он меня под вагоном сцапал. Там, на разъезде. Если б не он…
— Ну, хорошо, — соглашалась Вера Васильевна, — будем считать, что это случайность. Теперь представим, что ты доехал, и что дальше? Откуда ты знаешь, где воюет твой отец?
— Известно где, — пробормотал Саня, — на передовой.
— Ясно, что не в тылу, — опять согласилась Вера Васильевна. — Но ты пойми, передовая это… там, где идут бои. Но ведь бои-то сейчас идут по всему фронту, ты представляешь, что это значит? Это огромное пространство, и на каком-то участке воюет твой отец. Но на каком? В какой армии, в каких войсках, в какой дивизии? — Она недоуменно, с сожалением пожала плечами, потом задумалась на минуту и вдруг сказала: — А ведь есть, есть один способ…
— Какой? — с осторожной надеждой Саня взглянул на неё.
— А если маме твоей написать? Спросить папин адрес. Ведь мама должна же…
— Откуда ей знать, — Саня испуганно вскинул голову, неспокойно заёрзал на диване. И вдруг — как отрезал: — Не надо, тёть, не старайтесь… Я всё равно убегу, вот увидите. Меня три раза на вокзалах ловили, а я убегал. А мамка, — сказал глухо, с давней какой-то обидой, — она и без нас проживёт, нужны мы ей больно…
И такая боль, такая горечь прорвались вдруг в этих почти шёпотом, сквозь стиснутые в обиде зубы, произнесённых словах, что Вера Васильевна совсем было растерялась. Сказала с сожалением, не скрывая досады:
— Напрасно ты так со мной, Саня. Я от души хотела помочь, а ты… ведёшь себя, как мальчишка. Будто ты один только хочешь на фронт, а другие хуже тебя, что ли? Все кругом трусы, маменькины сыночки, ты один, выходит, такой смелый. Ты у ребят наших спроси…
— Больно надо, — без прежней злобы огрызнулся Саня.
— А ты спроси, спроси! Думаешь, им не хочется? Ещё как! Каждый настоящий мужчина думает сейчас об этом, да не каждому время пришло… Вот поживёшь у нас, отмоешься, отъешься как следует, а то на голодный желудок, сам знаешь… Ботинки новые тебе дадим, не босиком же на войну отправляться.
— Мне бы добраться, — проговорил Саня, — а там дадут.